«Когда я изобразил чрезвычайную заинтересованность цветком, Старик – хотя какой он старик, всего-то пятьдесят – уверял меня, будто они произрастают лишь на юго-востоке Турции, в какой-то далекой провинции, название которой при всем желании не запомнить».

– Придет время, и эта траурная роза обретет красный цвет.

– …Цвет крови, – вырвалось у Ефима.

Лицо ЛДТ, как называл его Соломон, вдруг стало будто голодным, он полоснул Ефима острым как бритва взглядом, увеличенным линзами очков.

– Ну хорошо, товарищ Милькин, – передал розу сыну (смешно вышло) и как-то очень по-местечковому отряхнул от земли белые руки, те самые, что заварили бучу в семнадцатом. – Хотите чаю или ракии?

– Если позволите, и то и другое.

– О!.. – зашаталась бородка клинышком. – Будете чай ракией запивать? Желание командирское, – улыбнувшись, повел гостя на террасу дома.

Земля в саду была ухожена, и нога приятно пружинила, встречая земляной комок и разминая его.

Он старался вступать в следы Старика – они оставляли неглубокий волнообразный рисунок – и спрашивал себя, почему не чувствует всей историчности момента? Разве это не то, о чем потом рассказываешь всю жизнь?

Старик все то время, что они шли по исчезающей садовой тропке, пробовал сгладить шероховатости первого знакомства:

– Красные розы, – уточнял он, – гвоздики – белые и красные, вон там – каллы и гладиолусы, там – астры, далии, амариллис, герань – белая и красная, полюбуйтесь… Вы, товарищ Милькин, в цветах разбираетесь?

Ефим нейтрально мотнул головой: скорее нет, чем да.

У него складывалось чувство, словно Троцкий смотрел на него сквозь цветы. Было почему-то страшно неудобно.

Поднялись на веранду.

Пауза. Скрип. Пауза.

Старик посмотрел на плетеное кресло, точно вся его жизнь проходила в нем. Поправил подушечку в клетку. Сел.

– Что же вы? Присаживайтесь напротив, – с удовольствием разложил в кресле натруженную в саду спину. – Знаете, пусть те, кто за мной следят, видят вас. – Агатовые глаза за очками, сменившими на крючковатом носу легендарное пенсне, придавали его мрачным, подвижным чертам почти мефистофельское выражение. – Так будет безопасней.

«Для кого безопасней? Неужели он не понимает, какому риску подвергает меня?»

Троцкий словно догадался, о чем Ефим думает.

– Риск невелик, террасу практически не видно со стороны. Есть только одно место, там, – указал на просвет между кипарисом и итальянской сосной, – всего несколько шагов, но оно контролируется турецкой полицией. А вообще-то ко мне много журналистов приезжает. Вы ведь журналист, командир?