«Кто мне этот Старик, этот ЛДТ?!»

Ефиму не по себе стало. И чтобы не смотреть на Троцкого, уже строго объяснявшего на пальцах, с чего следует начинать очередной переворот в России, отвел взгляд в сторону, за темные кипарисы, и в просвете между ними и итальянской сосной увидел на улице двух женщин в чадре.

Женщины медленно спускались вниз, должно быть в сторону причала.

Ефим вытащил последний лист из каретки.

Без вставленного в нее листа печатная машинка напоминала какой-то диковинный музыкальный инструмент, исполняющий тишину.

«Какое опустошающее чувство испытываешь, когда заканчиваешь первый и последний в твоей жизни роман».

Ненаписанным он казался Ефиму лучше. Эта бесконечная медлительность, связанная с выбором – писать или нет, что писать и как, делала его безупречным, таким наполненным жизнью, каким не могли сделать ни случайная удача, ни бесконечные переделки, вычерки, добавки… К тому же осознание того, что что-то бесповоротно кончилось и еще неизвестно, придет ли ему на смену что-то другое, было вроде острого уголка, который все время задеваешь.

«Прав был Старик: “О любви, времени и вечности лучше всего могут сказать только цветы”. Но они остались там, на острове… А здесь – печатная машинка да я – в ожидании непрошенных гостей.

Знаю, ты сейчас швырнешь передо мною на стол фотографию, на которой мы с Троцким сидим в соломенных креслах на террасе его виллы и попиваем чай. Что и говорить, фото историческое. Требует незамедлительной публикации в газете “Правда”. Скажи, как удалось тебе найти то одно-единственное место, с которого просматривается терраса? А достать из-под чадры фотоаппарат, чтобы этого не заметила дежурившая неподалеку турецкая полиция?»

Ефиму казалось, раньше он видел телеграфиста исключительно в гриме и никогда таким, как был он на самом деле. Почему так? Может, это его искусство и было сразу же подмечено Соломоном Новогрудским, профессионалом в своем деле высшей пробы.

«Как только я открою дверь и скажу: “Ну здравствуй, телеграфист!” – уверен, он запулит в меня свирепо своим: “Заткнись!”, – иначе не сможет».

Ефимыч уже представлял себе, как после брошенного «заткнись» за спиной телеграфиста появится огромный кусок говядины в штатском – надежный национальный кадр, любитель метить «места своей силы» харкотиной.

«Как зовут его, Шаня, твоего исполнительного костолома? Али или как?»

У Али-или-как сильные, в колечках черных волос, руки. Этими руками он, должно быть, месил англичанина Джонсона, отрывая от пола и швыряя в стену, точно тот был тряпичной куклой. Наверняка, прежде чем забросить беднягу на крюк для люстры, Али-или-как сломал ему предварительно шейные позвонки. А потом некоторое время, отряхиваясь от алебастровой пыли, взволнованно любовался качественно проделанной работой.