«Ты ведь сама знаешь, Марочка, сколько у вождя советского народа двойников. На одной Кунцевской даче его играют не меньше двух народных и одного заслуженного».

Взглянуть на новенького идеального Чопура, с замененными пружинками в механизме, наверное, пострашнее будет, чем бакинцам глянуть на Лысый остров – Наргин.

«Посему, душа моя, считаю, неплохо было бы всем нам, объединившись, обустроить Иосифа Виссарионовича и Льва Давидовича на острове посередке бакинской бухты, пусть оба товарища приближают светлое будущее там.

Как тебе такая идея?

По мне, Марочка, она просто замечательная. Случись подобное – никто не сможет мне помешать собрать воедино все мои мимолетные незабвенные миги и передать их в безвозмездное пользование человечеству.

Вероятно, это, Марочка, и есть то единственное, ради чего мы с тобой здесь, на земле, в этом времени, среди своих современников.

Я не виню ни в чем того, кто постучит в эту дверь. В стране, где мужают с очередным предательством, по-другому и быть не может. Жаль только, мой ”браунинг” с двумя обоймами у него, иначе пришлось бы ему выламывать дверь, а после – ложиться грудью на мой свинец».

Эпилог

Эпилог

Ефим поставил стул на балкон, но садиться почему-то не захотел.

Стоял, курил в ладонь, точно разведчик на спецзадании, смотрел на остров. Вернее, даже не на остров, – в ночи от него оставалась лишь чернильная полоска, а на мигающий маяк где-то там, далеко-далеко. Смотрел и вспоминал другой остров – в Мраморном море. Что-то он не помнил, чтобы на том острове маяк мигал.

Зато Ефим отлично помнил, что это был за день. День, когда Константинополь переименовали в Стамбул и когда он повстречался с самим Троцким.

«В этот день я имел счастье лично познакомиться с демоном революции.

Счастье?! Как прав ты, дружище Иосиф: “Счастье – оно игриво. Жди и лови”».

Черная металлическая дверь в арочном проеме из белого ракушечника. Кусты бирючины. Лай собак – двух суетливых бельгийских овчарок с выпуклыми языками. Торопливый шаг телохранителей-иностранцев по петлистой гравийной дорожке, которая отлично просматривалась через вертикальные прутья двери. Смолистый запах хвои и моря. Тоненькое пение щегла и потрескивание трудяги дрозда в заросшем саду. Салют розовых бугенвиллей. И едва уловимое дыхание тамариска.

Так вот он какой, турецкий дом бывшего председателя Петросовета, наркома по иностранным делам, наркомвоенмора, вождя IV Интернационала и прочая, и прочая…

Сын Троцкого, сопровождаемый двумя овчарками, подвел Ефима к отцу, занятому в саду рассадкой редкой розы – черной.