– Видишь их, Юстас? – спросил он.

– Э… пока нет.

Дэвид указал тростью на пятнышко яркой травы на склоне примерно в полумиле от них; похоже, там лежали несколько бурых валунов. Юстас поднес к глазам бинокль и увидел стадо оленей – они были так близко, буквально в двух шагах. Юстас инстинктивно перешел на полушепот.

– Прекрасно, – сказал он. – А они… подходят для охоты?

Дэвид кивнул.

– Двое из них. Какой красавец с десятиконечными рогами, мясистый, да, Джим? Он ведь молодой еще?

– Ага, похоже на то.

– Тогда оставим его; может, на следующий год будет королевский[18]. А мелкого лучше убить – вон того, узколобого, с шести– или семиконечными рогами.

– Семи, – пробормотал Макшейл. – Ну и уродец.

Дэвид спрятал свой бинокль.

– Увидел, Юстас?

– Кажется, да.

Он снова начал задыхаться, но теперь от восторга.

– Тогда пойдем. Джим, останешься здесь, хорошо?

Сердце Юстаса забилось чаще. Значит, они пойдут вдвоем. Может быть, это шанс?.. Но Макшейл не убрал свой бинокль; он будет за ними наблюдать.

Дэвид взял у Макшейла ружье, вынул его из чехла, зарядил пятью патронами и небрежно засунул обратно в чехол. На спуске он немного сбавил шаг, а потом снова прибавил, и вскоре они уже стояли на плоской и голой вершине. На пике их обдало ледяным ветром – холод насквозь пронзил разгоряченные подъемом тела. Юстас поспешно застегнул жилетку и плащ и нацепил на голову кепку.

– Держись как можно тише, – пробормотал Дэвид. – Обходи камни с трещинами и, ради бога, не стучи по ним тростью.

Они неторопливо двинулись вдоль вершины. Ветер дул справа, и Юстас почувствовал, как начинает слезиться его глаз. Пройдя около пятисот ярдов, Дэвид отошел к северной вершине, снова достал бинокль и посмотрел вниз, а через тридцать секунд кивком подозвал к себе Юстаса.

– Рассмотри его как следует, – прошептал он. – Вон тот, худосочный. Его ни с кем не спутаешь, но сделать все нужно чисто.

Юстас посмотрел в бинокль Дэвида. Олени находились в каких-то трех сотнях ярдов, примерно в ста футах под ними. Сквозь бинокль был различим каждый волосок на их шкуре. Сердце Юстаса рвалось из груди, а преступные мысли выветрились из головы.