Я пытаюсь говорить дружелюбно, но внутри все сжимается. В памяти мгновенно возникает предостерегающая записка Анжелы. Но я же не могу игнорировать помощь властей. Как я справлюсь одна со всеми делами?!

— А можно ваше удостоверение?

— Конечно. — Он выуживает из заднего кармана черный кожаный квадратик с зажимом и протягивает его мне. На лицевой стороне — обычная официальная фотография. Белый фон, ни намека на улыбку, все чинно и благородно. Я успеваю лишь прочитать его имя и увидеть несколько цифр, но сразу же чувствую неловкость и возвращаю документ владельцу.

— Все в порядке, спасибо. Извините, но мне пора идти. Нужно встретиться с детективом по делу сестры.

Он натянуто улыбается. Должно быть, часа два томился в пробках по дороге в аэропорт и обратно.

— Конечно. Я провожу вас вниз.

Мы спускаемся молча, под скрип старинных ступенек. Внизу, возле открытой двери с надписью «Консьерж», какая-то женщина роется в большом армейском рюкзаке с откидным клапаном. На тонкой руке болтается пустая хозяйственная сумка. Круглые очки с толстыми линзами и черные с проседью волосы — на вид обычная бабушка, если бы не предметы, которые она один за другим достает из рюкзака: рулетка, боксерская перчатка и книга с надписью кириллицей на обложке.

Не в силах найти искомое, она картинно вскидывает руки, ругается по-китайски, затем пинком распахивает дверь комнаты консьержа и исчезает внутри.

Если Анжела действительно погибла, то что будет с ее квартирой? Она внесла плату? Может, она задолжала?

— Это мадам Чан, — произносит Жан-Люк, уже входя в роль экскурсовода. — И, возможно, это последний раз, когда вы видите ее днем. Она ночная птичка.

Я киваю.

— А вы… были… знакомы с Анжелой?

Мне очень странно говорить о сестре в прошедшем времени. Но если еще час назад я не чувствовала ничего, кроме паники и горечи потери, то сейчас испытываю совершенно неопределенные эмоции, среди которых преобладает какая-то тошнотворная неопределенность. Я просто не знаю, что думать обо всем этом.

— Я переехал сюда недавно, видел ее пару раз. Начальство решило, что раз уж я здесь живу, то мне и помогать вам с репатриацией тела в США. Хотя на самом деле я просто иностранный стажер.

— А-а… Свалили на вас поганую работенку. — Английский у него прекрасный, и я не могу удержаться, чтобы не проверить уровень.

Он откашливается.

— Можно и так сказать.

Он вытаскивает из кармана брюк визитную карточку и протягивает ее мне. На ней написаны его имя и телефон.

— Ну а где я живу, вы знаете. Если что, обращайтесь.

Я благодарю его, кладу визитку в сумочку и направляюсь к главному выходу. И хотя мне ужасно не хочется оставлять без присмотра доску с запиской сестры, расставаться с подтверждением того, что она — возможно — жива, я все-таки выхожу на улицу. Ловлю такси и отправляюсь на встречу с инспектором Валентином, надеясь, что он знает о смерти моей сестры больше, чем успел сообщить по телефону.

Глава З

Глава З

Монмартр гудит во влажном полуденном зное. Я в оцепенении пробираюсь сквозь толпы уличных торговцев и мокрых от пота тел к своему такси. Шофер ведет машину вниз по холму, сквозь самые что ни на есть туристические районы.

— Елисейские Поля, — объявляет он.

Террасы ресторанов украшены разноцветными флагами, которые слегка колышет легкий ветерок.

Мы переезжаем через Сену с правого берега на левый. Парочки, сидящие в уличных кафешках, потягивают вино или кофе и глазеют на прохожих. У пьедестала какого-то памятника парень набивает коленями футбольный мяч, привлекая внимание прохожих и бдительные взгляды полицейских.

Этот город был домом Анжелы на протяжении последних трех лет. Вместо того чтобы, как я, окончить университет дома, в Сан-Диего, Анжела, проучившись один семестр в Париже, осталась здесь. Я прекрасно ее понимаю. В колледже она изучала основы древнего градостроительства, а Сорбонна славится на весь мир своими специалистами в этой области. Я хоть и радовалась за нее, но не могла понять, зачем уезжать так далеко от родных. От меня. Почему она переехала в страну «Кода да Винчи» и багетов (а ведь она в двадцать лет решительно отказалась от глютена), в страну Сержа Генсбура, этого проповедника фетишизма и мачизма. И особенно — почему не прилетела на похороны наших родителей?

Густой жаркий воздух, смешанный с выхлопными газами, одеялом накрывает улицу. Я направляюсь к металлическим дверям полицейского участка. Грозные гаргульи вцепились в углы каменного портика и свирепо провожают меня глазами, когда я прохожу под ним. Вхожу через стеклянную тонированную дверь, оборудованную двумя металлоискателями, у которой стоит вооруженный АК-47 охранник. Затем прохожу через еще одну пару дверей. Я стараюсь особенно не пялиться по сторонам, хотя это первая моя встреча с французской полицией. Народ сидит вдоль стен на мягких скамьях, один человек спит, разинув рот. Стены украшены черно-белыми фотографиями в рамках, а надетой-кой дежурного располагается огромная фреска с изображением поля битвы эпохи Наполеона как предупреждение о том, что истории свойственно повторяться.

За широким деревянным столом сидит женщина средних лет с кудряшками в стиле Ширли Темпл и выбивает дробный ритм на клавиатуре.

— Mademoiselle, boryour, — произносит она, заметив меня.

— Bonjour, madame. Inspecteur Valentin? J’ai rendez-vous avec[8].

Тётка высокомерно усмехается, услышав мой убогий французский, но поднимает трубку и что-то тихо говорит в неё. Потом холодно бросает мне по-английски:

— Присядьте.

Этим воскресным вечером большинство присутствующих либо пьяны, либо под кайфом, либо просто разговаривают сами с собой. Пожилая дама что-то вяжет из розовой пряжи. Я сажусь на ближайшую скамью рядом со стойкой дежурного. Вскоре распахивается ещё одна стеклянная дверь, и из неё выскакивает невысокий мужчина без пиджака. Он приближается ко мне и замедляет шаг. Его окружает облако мятного запаха, перебивающего стоящий в воздухе аромат пота и перегара.

— Mademoiselle Darby, bonjour. Jesuisl’inspec-teur Valentin[9].

Он протягивает крепкую ладонь для рукопожатия и выпрямляется во весь рост, чтобы стать вровень со мной. Нос луковицей и тяжелые брови — первое, что бросается мне в глаза. Редеющие волосы кучерявятся вокруг лысоватой макушки — как тонзура у монаха.

Блестящие зеленые глаза внимательно изучают мое лицо. Такому человеку, чтобы извлечь из собеседника нужную информацию, и слова-то не нужны.

— Suivez-moi[10].

Я иду за ним по ярко освещенному коридору, мы входим в большой зал с перегородками. Инспектор останавливается у стеклянной стены, которая отгораживает его кабинетик от закутков других сотрудников, но оставляет ощущение, что каждый является частью команды. На двери еще не стерлись контуры имени предшественника инспектора.

— Alors, Mademoiselle Darby[11] .

Валентин закрывает за мной дверь, отсекая шум болтовни и телефонных звонков.

— Excusez-moi, mais…[12] Извините, мы можем говорить по-английски?

Когда мы говорили с ним по телефону, это напоминало какой-то дурацкий фарс. Хотя он и перешел по моей просьбе с французского на английский, из-за плохой связи и его акцента я понимала его в лучшем случае через слово.

Валентин прищуривается. Тонкие пальцы теребят черный галстук, распуская узел. Он внимательно смотрит на меня.

— Конечно.

Он заходит за письменный стол, заваленный папками и конвертами, и садится в кожаное вращающееся кресло.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Я перекладываю со стула на пол стопку газетных вырезок и сажусь.

— Прежде всего, мои соболезнования, мисс Дарби. Мне даже трудно представить себе то, что вы сейчас переживаете.

Слова хорошо продуманы и наверняка отрепетированы. Возможно, ему приходится произносить их довольно часто. Но я всё равно благодарна ему за них. Две эмоции продолжают борьбу внутри меня: надежда на то, что Анжела жива, и горечь от потери, если она всё-таки умерла.

Слова Себа никак не выходят из моей головы: «Наверное, записка на доске уже была».

Рядом со столом Валентина на офисной тележке стоит картонная коробка без крышки. Сбоку нацарапано имя моей сестры и слово, которое я уже знаю по статьям на сайте «Монд»: «Preuves» — «Улики». Через край перевешивается синий рукав любимой студенческой толстовки Анжелы, и при виде его у меня по коже бегут мурашки. Она практически не снимала ее на первом курсе.

— Платок, мисс Дарби?

Слеза капает на карман моих шорт.

— Шейна. Так что же все-таки случилось? Я знаю, вы уже рассказывали мне по телефону, но я не уверена, что правильно все поняла.

Звонит телефон, прерывая мои всхлипывания.

В такие моменты обыденный, повседневный звук кажется оскорблением — мир продолжает заниматься своими делами. Валентин выключает сигнал, но красный огонек продолжает настойчиво мигать.

— Конечно. Тут легко запутаться. Тем более что информация поступала медленно и по частям.

Он сплетает пальцы.

— Вот что нам известно: двадцать девятого июня Анжела была в Сорбонне. Камеры видеонаблюдения зафиксировали, что она вошла в библиотеку в тринадцать ноль-пять. Стрелок проник в университет в четырнадцать тринадцать; он открыл огонь сначала на кафедре международных отношений, потом — иностранных языков, а затем в библиотеке. Показания свидетелей противоречивы. Одни утверждают, что Анжела вместе с другими студентами выбежала во двор, где нет камер наблюдения. Другие говорят, что ее похитили из библиотеки.