– Предатель! – Это была Амелия, как всегда с неким пафосом и излишним трагизмом.

Она тоже смотрела на Петра. Ее глаза сейчас казались расширенными, будто от шока или крайнего потрясения. А еще было понятно, что художница на грани слез.

Петр выглядел по-прежнему спокойным, смотрелся в своем кресле даже немного царственно. И все так же бесконечно устало. Он лишь протянул руку вперед, предлагая сестре передать ему ноты. Движение Клары было чересчур резким, как если бы она хотела швырнуть тетрадь. Горский не обратил внимания, принял листы. Пробежал ноты глазами. Илья больше чувствовал, чем видел, как усиливается эта странная светлая эмоция, как растет волнение Петра.

– Я никогда этого не видел, – произнес он чуть ли не с триумфом. – Эта музыка не звучала.

Клара так и стояла напротив него. Смотрела на брата все тем же цепким пронзительным взглядом, напряженная, будто готовая к бою. Петр ответил на ее взгляд улыбкой. Удивительно мягкой и теплой. Писательница даже сделала шаг назад, будто испугалась его реакции. А потом вдруг резко отвернулась. Ее плечи сгорбились, девушка как-то понурилась, села на прежнее место на диване рядом с сестрой. Как если бы сдалась.

Илья ничего не понимал. Он послал Василию вопросительный взгляд, но полицейский только пожал плечами, видимо тоже не имея ни малейшего представления, что значил этот немой диалог между сестрой и братом. Журналист посмотрел на Амелию. В отличие от старшей сестры, слова Петра ее никак не успокоили. Казалось, девушка с трудом сдерживает сейчас свои эмоции. Точнее, как подумал Илья, свой очередной взрыв, истерику. Художница продолжала сидеть с напряженно прямой спиной, сцепив на коленях пальчики, и буравила брата чуть ли не ненавидящим взглядом.

– Так вот… – Василий произнес это немного робко, явно опасаясь нарушить напряжение этой странной сцены. – Ноты эти. Почерк принадлежит Анне. Понятно, что тетрадь ее. И там, конечно, присутствуют ее отпечатки пальцев. Ее и…

Он повернулся к Амелии.

– И твои, моя красавица…

Сказал и ждал реакции. Илья недоуменно нахмурился, так как все еще не понимал, к чему тут это. Клара выглядела искренне изумленной. Петр… Не изменился. Сама Амелия повернулась к полицейскому. Ее взгляд журналисту совсем не нравился. Он был все таким же холодным и злым. А еще она улыбалась, почти хищно. Но молчала.

– Это что-то доказывает? – вмешался Илья, понимая, что атмосфера в гостиной слишком накалена и надо все это быстрее заканчивать.

– Вообще ничего, – с деланым легкомыслием отозвался ему приятель. – Просто… Амелия была в комнате сестры в тот вечер, что понятно по данным экспертизы. Сроки, когда были оставлены отпечатки, совпадают. А еще…

Он достал из папки следующий пакет. В нем лежала блузка. Илья не единожды видел ее раньше. Анна любила эту вещь. Девушке нравилось носить такие. Легкая ткань, светлая, с еле заметным узором в мелкий цветочек, ворот-стойка, на восточный манер, и узкие рукавчики, отделанные у запястий небольшими манжетами. Анна надевала эту блузку часто, дома, когда работала. Когда писала свою музыку.

– Эта вещь, думаю, всем знакома, – продолжил Василий. Теперь он говорил увереннее и быстрее, будто торопился закончить неприятное дело. – Блуза принадлежит Анне Горской, о чем свидетельствуют найденные на ней потожировые следы.

Он все же сделал небольшую паузу, как если бы старался подчеркнуть важность того, что прозвучит дальше.

– Именно на этой блузе обнаружены микрочастицы препарата бромазепам, – четко выговорил полицейский. – Согласно экспертизе, точно установлено, что измельчавший таблетки был одет в эту одежду.

– Ты серьезно? – чуть ли не с ехидством осведомилась Клара. – Ты ведешь к тому, что Аня сама…

– Нет, – легко перебил ее Василий. – Аня этого не делала. Также, по данным экспертизы, на рукавах блузы есть и другие следы. Их оставила озерная вода. Примеси и прочее там совпадает.

– Тот, кто дал Анне снотворное, – размышлял Илья, – отвел ее на причал, потом утопил. Он был одет в эту блузу?

– Она, – исправил его полицейский. – Потому что на этом предмете одежды есть и другие потожировые следы. Они расположены поверх следов самой Анны. То есть это следы той, кто надевал блузу после нее. И кто совершил преступление.

Теперь он выглядел откровенно несчастным и смотрел только на Амелию. Илья понял и в тот момент даже не удивился. Только испытал жутко горькое чувство сожаления.

Художница так и сидела, застыв в своей напряженной позе, и тоже смотрела на полицейского. Но взгляд стал другим. На ее лице было странное, почти безмятежное выражение.

– Дорогая, – обратился к ней Василий. – Прости, но…

– Тварь! – произнесла девушка. Буквально выплюнула это слово. – Жадная мерзкая тварь…

И в следующий момент Амелия развернулась и кинулась на Клару. Писательница даже не успела отшатнуться или выставить руки, защищаясь. Художница вцепилась ей в горло и начала душить. Молча, сосредоточенно сжимала пальцы.

Полицейский, конечно, сорвался с места, попытался оттащить девушку от сестры. Илья, растерявшийся в первый момент, тоже бросился помогать. Ухватил Амелию за запястья, потянул, стараясь отлепить пальцы от шеи Клары. Сама писательница изворачивалась на сиденье, царапала напавшую.

Амелия, рыча от злости, не обращала внимания на двух мужчин, пытавшихся ей помешать, она лишь с ненавистью давила все сильнее. Илья знал, что наверняка причиняет боль, чуть ли не ломая ей пальцы, отгибая их по одному. Василий, ухватив девушку поперек тулова, просто тянул ее прочь от сестры. В какой-то момент художница не выдержала, вскрикнула, оттолкнула журналиста с неожиданной силой, ударила полицейского. И снова принялась душить сестру. Клара уже практически не сопротивлялась, закрыла глаза, похоже теряла сознание.

Василий буркнул что-то, скорее всего матерное, потом как-то судорожно вздохнул и нанес удар по затылку Амелии. Девушка начала тихо оседать.

– Черт… – Полицейский поспешил подхватить ее. – Никогда не думал, что…

Она не потеряла сознание, даже такая мера подействовала слабо. Художница извернулась в его руках и вцепилась когтями полицейскому в лицо. Девушка визжала, ругалась, пыталась ударить его ногами, пока Василий освобождался от ее хватки, выворачивал ей руки назад, чтобы застегнуть наручники. Илья старался в этот момент привести Клару в сознание, оглянулся лишь на миг, когда Амелию отволокли дальше к дверям. На щеке полицейского алела свежая царапина, а в глазах застыла тоска. Илья даже хотел сказать ему что-то… в поддержку, хотя не мог подобрать слов. Но именно в этот момент Клара хрипло вздохнула, чуть выгнулась на сиденье и распахнула глаза.

– Слава богу… – облегченно произнес журналист и приподнял ее за плечи, когда девушка зашлась в приступе кашля.

Он обернулся, осмотрел опустевшую гостиную. Где-то там в коридоре можно еще было услышать крики Амелии и более тихие слова Василия. Илья посмотрел на Петра. Горский даже не шелохнулся. Он по-прежнему сидел в своем кресле, в той же обманчиво расслабленной позе. Его бесконечная печаль висела вокруг плотным облаком. Печаль и жуткое чувство безысходности.

– Может, ты все-таки мне поможешь? – недовольно осведомился у него журналист.

Петр посмотрел на него так, будто видит впервые. Потом так же странно уставился на Клару.

– Ты как? – Илья решил, что разберется с Горским позже, сам сейчас обнимал писательницу, ласково гладил по спине.

– Ничего, – глухим шепотом произнесла она. – Ничего… Все будет нормально…

Она заплакала. Илья попытался прижать девушку к себе, но тут наконец-то рядом появился Горский. Петр отстранил приятеля, поднял сестру на руки.

– Дверь придержи, – сухо велел он Илье.

Тот с трудом поднялся, пошел к выходу из гостиной.

– Может, врача? – предложил он.

– Сами, – в своей обычной лаконичной манере решил Горский, проходя мимо.

Илья как-то интуитивно понял, что дальше он им не нужен. Брат сможет позаботиться о Кларе. Да и самому журналисту не хотелось идти за ними. Он чувствовал себя измотанным. И морально, и физически. К своему удивлению, только сейчас заметил, что болят руки. Амелия успела одарить его несколькими довольно глубокими царапинами, когда отталкивала во время борьбы. Но это было не важно.

Илья пересек комнату, в окно наблюдал, как отъезжает со двора полицейская машина. Ему мерещилось, будто он даже сейчас еще слышит крики художницы. В этот момент почему-то пронзительно сильно хотелось тишины и одиночества.

Через пару часов стало темно. Раньше обычного, потому что на улице гремела гроза. Ливень заливал окна. Иногда налетал резкий ветер, тоже стучался в дом. Илья так и сидел в гостиной. Кое-как обработал царапины. Точнее, просто протер их найденной у себя же в вещах влажной салфеткой, а потом залил зеленкой из аптечки с кухни.

Таким желаемым одиночеством и тишиной он насладился в полном объеме. После пережитого потрясения он впал в какое-то апатичное состояние. Не хотелось ничего. Вроде бы надо было узнать, как там Клара, найти Петра. А еще – позвонить Василию. Амелия… ее состояние тоже вызывало вопросы. Но Илья ничего этого не сделал. Он просто просидел в гостиной все это время, слушая грозу за окном. Наверное, он должен был бы вспомнить музыку Анны. Ее «Грозу». Но нет, не хотелось даже этого. Какой-то эмоциональный ступор.