Откладываю нож на журнальный стол и стаскиваю себя с кресла. Хочу еще раз проверить дверь, убедиться, что заперла замок. Врачи и психотерапевт не рекомендовали в первое время оставаться одной, раз уж я по собственному желанию покинула клинику и отказалась от размещения в специализированном учреждении. Я сказала им, что поживу у мамы, и, похоже, это прозвучало вполне убедительно.
Дверь заперта на два оборота, это предел. Я подхожу к комоду, подбираю фотографию в рамке и устанавливаю на дверную ручку. Теперь, если кто-то попытается войти, меня предупредит звон разбитого стекла. Отступаю на шаг, смотрю на фотографию. Мы с Кирстен стоим бок о бок, склонив головы, и между нами толстая морда Игнаца. Кирстен держит кота под грудки; его передние лапы безвольно свисают, желтые глаза недовольно щурятся. Через секунду, когда был сделан кадр, он вцепился Кирстен в руку.
«Наш брюзгливый ребенок», – частенько говорили мы.
Я вздыхаю. На глаза попадается стопка писем на комоде. На самом верху лежит сложенная пополам газета, вчерашний выпуск. На первой полосе – фотография Ханны. Еще в хижине, при тусклом свете сорокаваттной лампочки, она казалась очень бледной. Теперь же, на цветном снимке, размещенном в газете, у нее и вовсе зловещий вид: кожа неестественной белизны, водянистые глаза и белокурые волосы. Я провожу пальцем по ее лицу, чуть вздернутым уголкам губ. Так Ханна улыбается.
Зомби-девочка из лесной хижины! Кам/Мюнхен – Фото поступило в редакцию от анонимного источника спустя две недели после сенсационного освобождения (читайте наш репортаж о нем). На снимке – дочь Лены Б., жертвы похищения. Девочка (13 лет) и мальчик (11 лет) проходят курс психотерапии. Лена Б. пропала в январе 2004; о ее местонахождении, как и личности похитителя, по словам комиссара Франка Гизнера, по-прежнему ничего не известно. Сейчас надежды возлагаются на реконструкцию лица предполагаемого преступника, убитого в ходе бегства Ясмин Г., похищенной в мае этого года. О пребывании Ясмин Г. в заключении, как и о текущем состоянии детей, подробностей пока немного, но они шокируют…
Зомби-девочка из лесной хижины!
Зомби-девочка из лесной хижины!
Внимание рассеивается, буквы плывут перед глазами. Только фотография Ханны сохраняет четкость. Я гадаю, кто мог сфотографировать ее. Кому улыбалась Ханна. И осознаю, что с тех пор как вышла из больницы, ни разу не справилась о ней. Как и о Йонатане. Тиски на висках сжимаются.
Газета с шелестом летит в угол, я массирую виски. Чтобы как-то отвлечься, беру письма с комода и иду на кухню. Сажусь за стол и перебираю конверты. Уведомление из больницы, должно быть, о покрытии расходов на сеансы терапии, которые я все равно пропускаю. Письмо от моего оператора мобильной связи и от водоснабжающей компании. Я их даже не вскрываю, кроме одного, от неизвестного отправителя. Это простой белый конверт, на котором написано лишь мое имя, большими буквами от руки, без адреса. Я разрываю конверт по краю и вынимаю сложенный лист бумаги. На нем лишь два слова: ДЛЯ ЛЕНЫ.
Маттиас
Маттиас– Маттиас, нет!
Проклятье, так и знал.
– Нет, и всё.
– Дорогая…
Карин роняет вилку на край тарелки. У меня тоже пропадает аппетит, но я стараюсь не подавать вида и отрезаю особенно большой кусок от стейка. Это вполне нормально, убеждаю я себя, более чем нормально, и абсолютно нет причин прерывать ужин.
– Карин, прошу тебя…
– Я сказала, нет.
Она демонстративно берет салфетку и вытирает рот, после чего поднимается, забирает тарелку с почти не тронутым стейком, картофелем и фасолью, и уходит на кухню. Мне слышно, как поднимается крышка мусорного ведра и Карин сваливает туда еду.
– Карин! – перекрикиваю я шум. – Давай хотя бы обсудим это!
В ответ доносится лишь громыхание крышки ведра, затем хлопает дверца посудомоечной машины. Я пытаюсь есть дальше. Мясо кажется мне жестким.
Через мгновение Карин возвращается, встает в проеме между кухней и обеденной зоной.
– Значит, ты это всерьез, – заключает она.
Я прожевываю порцию фасоли.
– Само собой, всерьез. Совершенно нормально забрать ее домой, к семье. И я говорил с фрау Хамштедт. Она не видит препятствий; даже, наоборот, считает, что это окажет хороший эффект в рамках терапии.
– Когда?
– Ну в идеале завтра же.
– Я не об этом. Когда ты договорился с фрау Хамштедт?
Наступает мой черед брать салфетку и вытирать рот.
– Уже пару дней как, – отвечаю я тихо. – И ты была бы в курсе, если бы хоть раз удосужилась поехать со мной.
– Маттиас, не начинай.
– Но это так. Как-никак ты ее бабушка.
Карин снова скрывается на кухне. На этот раз слышно, как открывается холодильник, затем выдвижной ящик, и наконец – хлопок откупоренной бутылки.
Я прошу Карин:
– Налей и мне бокал.
Я заберу Ханну домой, нравится это Карин или нет. Ведь я пообещал ей. «Дедушка, – сказала Ханна, – мне здесь не нравится. Это плохое место. Я не могу спать по ночам, потому что мне грустно. Мне хочется домой».
Карин возвращается с двумя бокалами, один из которых вручает мне.
– За тебя и твои инициативы.
– Карин, ну перестань, я тебя прошу.
Я наблюдаю, как она с бокалом в руке и на негнущихся ногах подходит к своему стулу.
– Нет, я не перестану, Маттиас. Ты за моей спиной договариваешься с фрау Хамштедт и практически ставишь меня перед свершившимся фактом. Это нечестно, скажу я тебе.
– Я только хотел выяснить, возможно ли – чисто теоретически – забрать Ханну домой, хотя бы на пару дней. И фрау Хамштедт сказала, что ей нужно подумать над этим. Но и от нее не укрылось, что Ханна совершенно замкнулась с тех пор, как оказалась в их центре. В терапевтическом смысле не наблюдается ни продвижения, ни регресса. Ты понимаешь, Карин? Они понятия не имеют, с какой стороны к ней подступиться! Не могут даже поставить диагноз! Как лечить мальчика, они знают, но Ханна, Карин, Ханна… – Я ставлю бокал и всплескиваю руками. – Господи боже, это же наша внучка! Мы должны помочь ей!
– И как ты себе это представляешь? Мы же не психологи! Если уж они не знают, как с ней справиться, что можем сделать мы?
– Ханна тоскует по семье и по привычной обстановке, по нормальной жизни…
– Нормальной жизни, – повторяет Карин. – Да она даже не знает, что это такое, нормальная жизнь!
– Тем более важно, чтобы мы показали ей. Посмотри вокруг! – Я театрально раскидываю руки. – Это всё! Этот дом! Здесь выросла наша дочь!
Карин отпивает вина.
– И что ты предлагаешь? – спрашивает она, отставляя бокал. – Постелить ей в комнате Лены?
Я пропускаю мимо ушей ироничный тон в ее голосе и быстро киваю.
– И обязательно нужно закупить книг! Их ей тоже не хватает. Ханна не может учиться в реабилитационном центре. Ей в срочном порядке нужны учебники.
– И на следующий год мы отправим ее в школу, так? Как совершенно нормального ребенка?
– Я только хочу сказать, что Ханна будет рада, если мы купим ей несколько книг. Она любознательна, и уже столько всего знает… Ты должна с ней познакомиться, Карин. Она очень образованна.
Я невольно улыбаюсь, припомнив, как Ханна сказала мне, как звучит «дедушка» по-испански.
– Мы не справимся, пойми же ты, наконец.
– Маттиас!
– Да?
– Я говорю тебе, мы не справимся. Не сможем просто играть в семью.
– Карин, прошу тебя. Играть… Мы и есть семья! Ханна – наша внучка, дочь нашей дочери.
Карин потирает лоб.
– Дорогая, это всего на пару дней, – продолжаю я. – Так мы договаривались с фрау Хамштедт. И я все равно буду возить Ханну на ее психотерапевтические сеансы. Смысл лишь в том, чтобы девочка могла побыть в спокойной обстановке.
Карин молчит. Я знаю, что она готова сдаться, даже уверен в этом. Ей не хочется быть плохой бабушкой, она таковой и не является. Просто боится и хочет сделать все правильно. Предоставить Ханну профессионалам. Профессионалам, которые сами не знают, как подступиться к ней.
– Пока мне особо нечего вам сообщить, – сказала в одну из наших встреч фрау Хамштедт.
Мы находились в ее кабинете, она сидела за своим столом, я – напротив. На стене позади нее висели многочисленные награды, свидетельства ее высокого профессионализма. А слева на подоконнике чахлая лилия с пожелтелыми листками красноречиво намекала, что этот профессионал неспособен даже присмотреть за простым комнатным растением.
– Дети совершенно по-разному реагируют на происходящее. И в случае с Йонатаном все обстоит как раз, – она изобразила пальцами кавычки, –