Первая статья из – как я наивно полагал – множества других, которые последуют одна за другой, пока мы не разыщем Лену.
Это была первая из четырех – четыре статьи за все эти годы. Точнее сказать, четыре нормальные статьи. Во второй еще сообщалось о безуспешной попытке водолазов найти тело в Изаре, если вдруг Лена утонула. Согласно показаниям свидетелей, которые были на той вечеринке, Лена «не отказывала себе в алкоголе, а возможно, и в других веществах». С третьей статьи дело пошло в ином, категорически неверном русле. В «Баварском вестнике» взяли интервью у предполагаемой подруги, с которой Лена разговаривала по телефону непосредственно перед исчезновением. По словам этой подруги, Яны В. («имя изменено редакцией»), «у Лены хватало проблем». Она забросила учебу, принимала наркотики, и не только на той вечеринке в Максфорштадте, но и на любой другой. «Такой уж она была», такой, которая с любым ушла бы, достаточно было купить ей пива. Начиная с пятой статьи Лена превратилась из «студентки из Мюнхена» в «тусовщицу из Мюнхена». Тогда я соглашался на любое интервью, хоть вскоре и начал догадываться, что пресса не заинтересована в том, чтобы найти Лену или хотя бы стоящих свидетелей.
Однажды – никогда не забуду этот день – я принял журналиста у себя в конторе.
– Лена воплощает собой образцовую студентку, – сказал я и в доказательство показал ее табель успеваемости. – Она с детства хотела стать учительницей. Поэтому учеба для нее на первом месте. После семьи, конечно. Мы очень близки.
Фотограф, которого привел журналист, запечатлел табель, а затем и меня, сидящего за рабочим столом, стойкого во всех отношениях. Маттиас Бек, на тот момент 48 лет, налоговый консультант с собственной успешной практикой, в накрахмаленной рубашке и деловом костюме, аккуратно подстриженный, рациональный и решительный.
– Моя дочь, очевидно, и так стала жертвой, пока неизвестно чего, и я не допущу, чтобы она стала еще и добычей для СМИ. – Я даже заготовил пометки, фразы, которые непременно хотел произнести, заранее все сформулировал, чтобы ничего не забыть. – Она так представлена в газетах, что, во-первых, это не соответствует действительности, а, во-вторых, подобная форма подачи, на мой взгляд, только мешает работе полиции.
– Как вы со всем этим справляетесь? – спросил репортер.
Ларс Рогнер, смазливый тип с зализанными темными волосами и жестким воротом. Ответа на этот вопрос я, само собой, не заготовил.
– Это разрывает мне сердце, – ответил я тихо, с трудом сглотнув.
Рогнер понимающе кивнул.
– Прекрасно вас понимаю, герр Бек. Ужасно. – Затем, откашлявшись, задал вопрос: – В каком же возрасте Лена начала принимать наркотики?
Вопрос подобно удару, хорошему хуку справа, припечатал меня к стулу.
Разумеется, на следующий день в газете Рогнера не показали ни табель Лены, ни ее стойкого, решительного отца. Нет, читатели увидели распластанное за рабочим столом жалкое существо. И заглавная строка:
Карин, когда прочла это, задала мне взбучку. Понадобилась почти неделя и полпачки опипрамола [14], чтобы она наконец поверила, что я такого не говорил. После этого я завел привычку просыпаться пораньше и забирать газету из ящика прежде, чем это сделает Карин. Я читал ее тайком в гараже, сидя на своем складном стуле – на тот случай, если у меня подогнутся ноги от всей чуши, какую я прочту о своей дочери. По завершении я выжидал еще немного, пока не нормализуется пульс. Затем убирал стул, выходил из гаража и запихивал газету в соседский мусорный бак. Натягивал улыбку на лицо, возвращался в дом и готовил завтрак. Мы с Карин сошлись на том, что я усвоил урок.
– По крайней мере, о ней всё еще пишут, – утешали мы друг друга.
Как бы это ни ранило, для нас не должно было играть роли, разыскивают полиция и неравнодушные люди примерную студентку или отвязную тусовщицу. Главное, что ее по-прежнему искали, главное, что о ней не забывали. Тем не менее Карин взяла с меня обещание, что впредь я буду держаться подальше от журналистов.
И вот Карин выяснила, что я снова с ними связался. Что это я предоставил прессе фотографию Ханны. Мне разрешили сделать этот снимок на прошлой неделе, когда я навещал Ханну и показывал ей свой фотоаппарат.
– На кой черт ты это сделал?
Карин стоит, раскинув руки, у обеденного стола. Я беру сложенную стопкой посуду и молча несу на кухню. Карин следует за мной.
– Забыл, что было в прошлый раз, когда ты связался с этими гиенами? Когда они растерзали сначала Лену, а затем и нас?
– Я хочу лишь, чтобы они отстали от Ханны. – Жалкая попытка оправдаться.
Пускаю воду в раковину, чтобы смыть остатки еды. Карин что-то неразборчиво ворчит сквозь шум воды.
– И для этого нужно было отправить фото именно Ларсу Рогнеру?
Да, именно Ларсу Рогнеру. Конечно, ему – все-таки, когда через некоторое время мир вернулся к прежней жизни, уже без Лены, он единственный еще что-то печатал об этом деле.
– Как-никак он тоже пережил трагедию. Если кто-то и способен понять нас, так это он.
Карин слабо усмехается.
– Ты про историю, которую он тебе поведал? Что его сын якобы умер в восемь лет? Я тебя умоляю. Это наверняка уловка, чтобы заручиться твоим доверием. Рогнер ни минуты не думал о Лене или о нас. Что тогда, что сейчас для него имеют значение только тиражи, как и для любой другой газетенки. А ты не хочешь этого замечать.
– У него не просто умер сын. Его жена страдала от тяжелой депрессии и убила себя и сына! И это правда. Я читал об этом…
– Ты говоришь это только для того, чтобы я не считала тебя таким простодушным. Если б в этом была хоть капля правды, он бы так не поступал с нами.
Я вздыхаю.
– Ладно, Карин, хватит. Может, с фотографией я и поступил необдуманно. Но я только хотел, чтобы люди увидели, что Ханна совершенно нормальная. И не какая-нибудь там зомби или дочка чудовища. Это дочь Лены.
Я перекрываю воду, засучиваю рукава и начинаю скрести сковороду, в которой Карин готовила стейки на ужин.
– Сначала бокалы, тарелки и приборы, – поучает она и оттесняет меня от раковины. – Сковорода всегда в последнюю очередь, иначе вода сразу будет грязной. Дай сюда. – Она шарит в воде в поисках губки, которую я держу в руке. – Я тебя понимаю, Маттиас. Ты пытаешься оградить ее, как пытался оградить Лену. Но не таким образом. Ты только все усугубляешь. Разве ты сам не говорил, что Ханне нужен покой? Так зачем тогда выставляешь ее на публику? А заодно и нас?
Я беру маленькое полотенце с перекладины над плитой и вытираю руки.
– Если тебя это успокоит, Рогнер не знает, что фотография от меня. Я завел для этого новый электронный адрес.
Карин усмехается, но веселья в ее голосе по-прежнему нет.
– Ну еще бы. Потому как знал, что тебе до конца дней пришлось бы спать на диване, если б я выяснила, что ты опять связался с этим козлом.
– А мне придется?
– Еще не решила.
Возвращаю полотенце на место и снова опускаю рукава рубашки.
– Все будет хорошо. Я позабочусь об этом, обещаю.
– Этого я и опасаюсь… – Карин вздыхает. – Только пообещай также, что впредь не будешь сам…
Она не успевает закончить – кто-то звонит в дверь.
– Кто это так поздно? – спрашивает Карин шепотом, затем зажимает рот ладонью и округляет глаза, и уже через секунду сама дает ответ. – Герд! – произносит она сипло. – Разыскали ее тело.
На мгновение рассудок отказывается подчиняться мне; осознание, что все кончено, сдавливает грудную клетку, кровь стучит в ушах. Глаза у Карин широко раскрыты, взгляд остекленевший и неподвижный. Рука, зажимающая рот, начинает дрожать.
Путь от кухни до входной двери растягивается в бесконечность. Я чувствую Карин у себя за спиной, слышу ее тяжелое дыхание. Пытаюсь осознать, что это мои последние шаги в роли отца пропавшей дочери. Что в дальнейшем я буду отцом покойной. Герд был прав: есть разница между предположением и знанием.
Я оглядываюсь на Карин и заключаю:
– Так будет лучше.
Затем берусь за дверную ручку и открываю. Но у порога стоит вовсе не Герд.
Ясмин
ЯсминЯ поджимаю губы и смотрю в потолок. Снова слышу каблуки Кирстен, на этот раз в быстром, нервозном ритме. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы удостовериться, что Кирстен стоит в дверях, беспомощно уставившись на меня. До комода дело так и не дошло.
Я представляю, как еще пару минут назад она взялась за скрипучую дверную ручку. Как отворила дверь, которая из лучших побуждений обычно оставалась открытой и которая из лучших же побуждений теперь всегда затворена. Мне представляется ее лицо и как у нее подскочило сердце, когда Кирстен шагнула в комнату.