Белые стены, оклеенные тобой, Лена. Твоими лицами.

– Ясмин, – тихо произносит Кирстен; имя, и только. – Ясмин.

Стены, оклеенные всеми заметками о тебе, какие я смогла найти в интернете. Триста двенадцать статей. Почти целая пачка бумаги, смена картриджа, работа на всю прошлую ночь.

Я слабо моргаю, заслышав шаги Кирстен. Она подходит осторожно, нерешительно, словно приближается к опасному животному. И повторяет:

– Ясмин…

Как ей следовало это понимать, Лена? Как тут не счесть меня сумасшедшей, одержимой? Как тут не подумать, что я погрязла в собственном страдании? Я отказываюсь от солнца, от свободы, от мира. Мне нужно принять душ. Проконсультироваться с дантистом по поводу выбитого зуба. Сходить к парикмахеру и покрасить волосы. Или на худой конец попросить Кирстен, чтобы купила краску. У Ясмин каштановые волосы. Ясмин распахнула бы окна настежь, чтобы увидеть небо. Ясмин вернулась бы к жизни после освобождения. Ведь об этом в унисон твердят все газеты. Ясмин Г. пережила четыре мучительных месяца.

Пережила…

– Ясси?

Кирстен садится на край дивана. Я не испытываю желания смотреть на нее и продолжаю таращиться в потолок.

– Зачем ты сделала это? Для чего расклеила все эти заметки? Что все это значит?

Я закрываю глаза.

– Ясси… – Кажется, теперь Кирстен плачет. Я чувствую прикосновение к своей щеке. – С тобой что-то не так. Тебе нужна помощь.

Можешь кричать сколько угодно, Лена. Никто тебе не поможет.

– Ясмин, ты должна вернуться в больницу.

Тебя все позабыли, Лена. Теперь у тебя есть только мы. Навсегда.

Тело внезапно содрогается. Кирстен хватает меня за плечи и встряхивает.

– Открой глаза, Ясси! Посмотри на меня!

Открой глаза, Лена. Я знаю, что ты очнулась.

Я подчиняюсь.

– Ты слышишь меня, Ясси?

Неприкрытый ужас окрашивает лицо Кирстен в нездоровый оттенок, скулы пошли красными пятнами, как при неудачном гриме.

– Ты меня слышишь?

Слабо киваю. Одинокая слеза, словно дожидалась этого момента, скатывается по моей щеке.

– Это я виновата.

– В том, что случилось, нет твоей вины.

Мотаю головой. Еще одна слеза.

– Я виновата, и они хотят напомнить мне об этом. Из-за меня дети лишились отца. И дома.

– Точно, письмо…

В следующую секунду Кирстен подскакивает с дивана.

– Комод, – долетает до меня, и снова ее каблуки стучат по ламинату.

Я вытираю глаза ладонью и шмыгаю носом. Некоторое время царит тишина – ни шагов в спальне, ни скрипа выдвигающихся ящиков. На миг я задаюсь вопросом, действительно ли Кирстен здесь, или же это очередная выходка моего помутненного сознания. Я поднимаюсь с дивана, выдыхаю, превозмогая боль, и тащусь в спальню.

Сознание не обманывает, Кирстен действительно здесь. Только никак не доберется до комода. Вместо этого она сидит на кровати, чуть склонив голову набок. Взгляд скользит по стенам. Я осторожно присаживаюсь рядом. Бесполезно лгать о том, как я себя чувствую. Стены безошибочно отражают мое состояние. Я снова шмыгаю и утираю глаза.

– Он никогда не называл причин, – начинаю я ломким голосом. – Впрочем, могу понять, почему его выбор пал на меня. Должно быть, я просто оказалась не в то время и не в том месте, да еще имела несчастье чем-то напомнить ему ее, – я киваю на многочисленные фотографии.

Едва ли здесь найдется распечатка, чтобы к ней не прилагалось твое фото. И почти всегда это один и тот же снимок. Выглядит так, будто ты развернулась за долю секунды до того, как был нажат спуск. Ты смахиваешь с лица прядь волос и смеешься; все в твоем облике смеется, все такое воздушное… Прошлой ночью, пока без остановки работал принтер, мне даже слышался твой смех, очень тихо, как дуновение ветра. И всякий раз, когда принтер вновь воспроизводил твое лицо, мне казалось, что смех становится громче и ближе, как будто ты была здесь, в этой самой комнате.

– Почему он выбрал ее, Кирстен? Может, она тоже кого-то ему напомнила, как я напомнила ее? Но тогда почему ей позволено было сохранить свое имя, а мне – нет? А может, он и вовсе знал ее?

Кирстен вздыхает.

– Возможно, она тоже была случайной жертвой, как и ты, оказалась не в том месте и не в то время. Думаешь, узнай ты причину, тебе стало бы легче? – Она качает головой. – После того случая на заднем дворе я тоже тысячу раз задавалась вопросом: почему я? Почему это произошло именно со мной? Я представляла, как этот человек заприметил меня еще в клубе. Возможно, он сидел в баре и улыбался мне, когда я подавала ему заказ. И, возможно, я улыбнулась ему в ответ в надежде на хорошие чаевые. Я практически убедила себя в этом, но, как ты знаешь, все было не так. Тип, который меня изнасиловал, даже не заходил в клуб. Никто не дожидался, когда закончится моя смена, и выслеживал меня. Я просто попалась ему по дороге домой, и, как установила полиция, он развлекался в другом клубе и был пьян.

– Да, знаю.

– Он мог в ту ночь повстречать кого угодно или никого. Но повстречал меня. Судьба… – Она пожимает плечами. – Иногда причины просто нет, Ясси. Иногда пути двух людей вот так неудачно пересекаются, и нужно принять это и попытаться жить дальше.

– Но твоего насильника поймали. У тебя была возможность спросить, почему он поступил так с тобой. Пусть ты и узнала, что никакой причины не было.

Я вытягиваю ноги и шевелю пальцами в толстых шерстяных носках. Чувствую холод в ступнях, холод во всем теле, и ничто не способно меня отогреть.

Мама, ты мерзнешь?

– Я не могу спросить его о том же, потому что он мертв. Я даже имени его не знаю.

– Полиция это выяснит.

– Знаешь, сколько времени полиция уже расследует это дело? И что бы они там ни выяснили, это так и останется предположением. Он мертв. Ты не понимаешь, Кирстен? Она была его изначальной жертвой, его причиной, его мотивом.

– Ясси…

– Как мне смириться с этим, если я даже не знаю причины всему этому?

Кирстен кивает в сторону стены.

– И ты полагаешь, в репортажах найдется ответ?

– Не знаю. Кажется, я просто хочу выяснить, кем она была.

Кирстен смеется. При этом я не упомянула, какое странное утешение я ощущаю в окружении твоих фотографий. Как они помогают переносить одиночество, потому что среди них я как будто не одинока. Ты пережила то же, что и я, нас двое. Ты меня понимаешь, Лена.

– Половина из этого все равно чушь. Подумай сама, Ясси. Про тебя пишут, что ты жила на привязи и ела из собачьей миски. И ты всерьез полагаешь, что прочтешь десяток статей о Лене Бек и будешь знать больше полиции?

– Вероятно, нет.

Кирстен обводит рукой комнату.

– Ты с тем же успехом могла бы расклеить заметки о своем деле, но не делаешь этого! Потому что знаешь, сколько там бреда.

– Да.

Кирстен качает головой и делает шаг к стене.

– Не надо! – вскрикиваю я, когда она выдергивает первую кнопку. – Пожалуйста, Кирстен. Они мне помогают.

– Нет, Ясси, от них только хуже. Тебе не выкарабкаться, если первое, что ты видишь по утрам, – вот это.

– Пожалуйста, – повторяю я.

Кирстен снова вздыхает и втыкает кнопку обратно.

– Ты регулярно посещаешь психотерапевта?

– Завтра позвоню ей, обещаю.

Кирстен опускает взгляд и потирает лоб. Затем вскидывает голову, словно вспомнила что-то важное.

– Ты сказала – комод. Второй ящик.

Маттиас

Вместо Герда у порога стоит Марк Суттхофф. Все происходит очень быстро. Я пытаюсь захлопнуть дверь, его нога вклинивается в брешь. За спиной кричит Карин:

– Маттиас!

Суттхофф в моем доме.

Суттхофф обнимает мою жену. Мою жену обнимает Суттхофф. Я стою в прихожей, словно в оцепенении.

– Что тебе нужно?

– Маттиас, прошу тебя, – снова Карин.

– Прошу прощения, что так поздно и без предупреждения, но я несколько раз пытался дозвониться, и никто не ответил.

– Мы отключили телефон, – объясняет жена, кладет руку ему на спину и ведет в мою гостиную. – Эти журналисты. Телефон звонил без умолку, просто невыносимо. Ты давно в Германии, Марк?

Я следую за ними, как неприкаянный пес.

– Только прилетел. В аэропорту взял машину напрокат и сразу к вам.

Марк Суттхофф снимает пиджак и бросает на спинку моего дивана, как будто у себя дома. Садится на мой диван, рука на подлокотнике, ноги небрежно скрещены. Отвечает моей жене, что выпьет воды, но и от чая не откажется, конечно, если это не создаст лишних хлопот. Моя жена – ах, Марк, да какие хлопоты – семенит на кухню, поставить чайник. Я стискиваю зубы.

– Мы давно собирались тебе позвонить, – кричит она с кухни.

– Но потом решили, что в этом нет надобности, – добавляю я, когда Карин открывает кран, и скрещиваю руки на груди.

– Да садись уже, Маттиас.

Суттхофф невозмутимо улыбается. Его темные волосы теперь короче, лицо чуть округлилось, да и вообще он выглядит полнее, чем в нашу последнюю встречу в полицейском управлении. В то время он был тощим и костлявым, отчего распухший, перепачканный кровью нос выдавался еще сильнее. Тогда в присутствии Герда он сказал, что не собирается выдвигать обвинений против меня, уверял, что понимает, в каком нелегком положении я оказался. Мне больше всего хотелось харкнуть ему в лицо, и заодно Герду, на которого это жалкое актерство произвело впечатление. В конечном счете Марк Суттхофф заработал на своем представлении семь тысяч евро.