Фрау Хамштедт окидывает меня испытующим взглядом, после чего направляется к своему столу.

– Честно говоря, фрау Грасс, я была удивлена, когда вы позвонили и попросили о встрече.

Так же как и Кирстен была удивлена, когда я внезапно согласилась позвонить психотерапевту. И с каким усердием я вновь и вновь набирала ее номер, постоянно занятый, чтобы наконец-то пробиться и уговорить принять меня сегодня же, невзирая на загруженность.

– Тем более, – фрау Хамштедт кладет руки на стол и чуть подается ко мне, – что не я ваш терапевт. Вы наблюдаетесь у фрау Бреннер на Шютценштрассе.

Украдкой бросаю взгляд на дверь, чтобы еще раз удостовериться, что она закрыта. Там, в коридоре, сидит Кирстен, которая и сопроводила меня сюда. К моему, как она считает, терапевту. Притом что до этого я видела фрау Хамштедт только однажды – во время осмотра в клинике Кама, вскоре после побега из хижины.

– Да, могу себе представить. Как вы удивлены, я имею в виду, – произношу я негромко.

Хотя мне сложно представить, что Кирстен станет подслушивать у двери. Куда вероятнее, что она надела наушники или погрузилась в чтение газеты. Кирстен не из тех, кто спокойно переносит скуку и бездействие.

Кажется, фрау Хамштедт ждет объяснений, почему я предпочла встретиться с ней вместо фрау Бреннер и к чему такая срочность. По дороге сюда я заранее все продумала и воспроизвела ответы у себя в голове. А теперь начисто все забыла.

Доктор Хамштедт наклоняется еще ближе.

– Может, фрау Бреннер чем-то вас не устраивает?

Быстро мотаю головой.

– Нет-нет, дело не в этом. Фрау Бреннер очень добра. Кажется.

– Вы регулярно посещаете ее сеансы?

– Не то чтобы…

– Надо исправляться, фрау Грасс. Это важно.

– Знаю. Просто…

Я запрокидываю голову и смотрю в потолок, на застарелое бурое пятно от влаги. Его размытые контуры расплываются еще сильнее, начинают мерцать. «Не реветь, – безмолвно взываю я к себе. – Только бы не разреветься. Только не здесь, не сейчас. В конце концов, я пришла не для того, чтобы Мария Хамштедт копалась в моих ранах. Я здесь потому, что мне нужна информация. И ее оценка».

– Вам нелегко говорить о том, что случилось, – слышу я проникнутый пониманием голос фрау Хамштедт.

– Да.

– Возможно, вам даже кажется, что у вас есть повод стыдиться.

– Возможно.

Я вздрагиваю от резкого шороха и вновь перевожу взгляд на фрау Хамштедт. Несколько размашистым движением она вынула бумажный платок из картонной коробки на столе и теперь протягивает мне. Беру платок и промокаю глаза, после чего выпрямляюсь и прокашливаюсь.

– Спасибо.

– Мы много лет знакомы с доктором Бреннер, фрау Грасс. Она и в самом деле отличный специалист. А что касается вас – вам абсолютно нечего стыдиться. Вы стали жертвой. Такое не происходит по собственному выбору.

– Да, постоянно это слышу. – Я глуповато улыбаюсь и размышляю, как бы сменить тему.

– Но так и есть, фрау Грасс. – Доктор Хамштедт тоже улыбается. – И все же если вам некомфортно с фрау Бреннер, я с радостью помогу вам подобрать другого терапевта.

– Нет, дело не в этом, – поспешно заверяю я, когда до меня доходит, что фрау Хамштедт видит в этом причину моего визита. – Мне не требуется новый терапевт. Я хотела бы поговорить с вами о другом.

– Вот как… В таком случае чем я могу помочь вам, фрау Грасс? Но если вас интересует состояние детей, пожалуйста, не забывайте, что врачебная тайна запрещает мне…

Мотаю головой.

– Я хотела спросить, есть ли у детей доступ во внешний мир.

– Внешний мир? Вы имеете в виду, выходят ли они за пределы клиники?

– Именно.

Фрау Хамштедт выглядит несколько растерянной.

– Да, разумеется. У нас психиатрическая клиника, как вам известно, и здесь нет возможности проводить комплексные медицинские обследования. Так что да. Ханна уже посещала других врачей.

– Ханна покидала клинику?

– Да, была у стоматолога и несколько раз в окружной больнице. Но, с оглядкой на обстоятельства, ее физическое состояние в норме, если вас беспокоит это.

– Ханна покидала клинику, – повторяю я машинально.

В воображении рисуется навязчивая картина. Ханна одна, как призрак, движется по улице, по моей улице, к дому, в котором я живу. Босиком, в белой пижаме, с Фройляйн Тинки на руках… «Я все запомнила, – шепчет она. И затем: – Навсегда-навсегда».

– Само собой, не одна, в сопровождении наших сотрудников. А в последнее время все чаще – с дедушкой. – Фрау Хамштедт рассеивает наваждение, словно прочла мои мысли. – Почему вы спрашиваете об этом, фрау Грасс?

Я храню молчание. Начинаю терзать бумажный платок у себя на коленях.

– Фрау Грасс?

Дедушка Ханны. Твой отец, Лена. Мужчина, оравший в моей палате.

– Фрау Грасс?

– А в одиночку? В том смысле, есть ли здесь что-то вроде свободного времени, когда пациенты могут выходить без присмотра?

– Как я уже сказала, фрау Грасс, это психиатрическая клиника. И в случае с большинством пациентов мы, конечно же, не рискнули бы отпускать их куда-либо без присмотра.

– Даже по территории клиники?

– Ни в коем случае, – убежденно отвечает фрау Хамштедт.

– А возможно такое, что кто-то мог выйти незамеченным?

Доктор Хамштедт, вздыхая, произносит с настойчивостью:

– Нет, фрау Грасс, это невозможно. Могу я узнать, о чем все же речь?

Я собиралась рассказать ей о письмах. Более того, они лежат в сумке, возле моего стула. Только теперь я не уверена, такая ли это разумная мысль. Что, если она отреагирует как Кирстен? Тебе не становится лучше. Тебе нужна помощь. Я вспоминаю палату, в которой можно легко снять дверную ручку. Ради вашей собственной безопасности, фрау Грасс. Я с трудом сглатываю, горло обложило. Едва ли кто-то еще сможет подписать заключение о принудительной госпитализации так же быстро, как фрау Хамштедт.

– Фрау Грасс?

– Да…

Мне вдруг представляется, до чего нелепо я выгляжу. Я даже не расчесала волосы, не говоря уже о том, чтобы сменить домашние штаны и грязную, пропахшую по́том кофту. Все в моем облике должно внушать опасение. Как по сигналу, на лоб мне падает сальный локон. Я торопливо смахиваю его.

– Послушайте, фрау Грасс. Обязанность хранить врачебную тайну касается в том числе и данного разговора, – произносит фрау Хамштедт, и меня обволакивает ее глубокий, мягкий голос, искренний взгляд. – Так что если вас что-то тяготит…

Ее молчаливый призыв повисает в воздухе, и я набираю воздуха в грудь.

– Кто-то прислал мне письма, – начинаю осторожно и слежу при этом за малейшими изменениями в выражении лица фрау Хамштедт. Наблюдаю, не смыкаются ли ее губы, не приподнимаются ли брови и не морщится ли нос. – Понимаю, это звучит довольно странно, но я задумалась, возможно ли, что эти письма от детей.

– Письма?

Я киваю.

– И что в них?

До сих пор я не заметила в ее чертах повода для тревоги. Так что наклоняюсь за сумкой и достаю оба конверта из бокового кармана.

– «Для Лены», – зачитывает фрау Хамштедт и затем: – «Скажи правду». Что это значит, фрау Грасс? И почему вы решили, что они от детей?

– Потому что они, должно быть, ненавидят меня после всего, что я причинила им. И у них есть основания ненавидеть меня. Особенно у Йонатана.

Теперь я все же замечаю некоторые изменения в чертах фрау Хамштедт. Ее брови резко ползут вверх. Но я распознаю́ в этом не сомнение в моих словах, а скорее искреннее удивление.

– У Йонатана?

Я осторожно киваю.

– Я жестоко разочаровала его.

– Не понимаю.

Я еще раз киваю, но на этот раз опускаю глаза.

– В день моего побега…

Ясмин

К тому времени я уже заучила жесткий распорядок в хижине, освоилась в безопасных границах и продолжала обживаться. В то утро, когда твой муж, отправляясь на работу, поцеловал меня на прощание, Лена, я даже не ощутила рвотных позывов. Но потом он сказал:

– Вечером принесу тест, – и просиял.

У меня была продолжительная задержка, но я, кажется, просто выкинула это из головы. Не исключено, что стресс нарушил мои физиологические ритмы. Это могло быть связано и с потерей веса, что проявлялось в резко очерченных плечах и выпирающих бедрах. Так или иначе, я даже не допускала мысли о беременности, пока он не произнес эти слова. Вечером я принесу тест. После этого все пошло кувырком, и подо мной словно разверзлась темная бездонная пропасть. Когда он ушел, я кое-как доползла до дивана и рухнула без сил.

Из прошлых разговоров я знала, что он всегда хотел троих детей. Братика или сестренку для Ханны и Йонатана. Я даже выпила с ним за то, чтобы поскорее забеременеть. Каждый день прилежно глотала витамины, которые должны были повысить фертильность, и кивала, когда он выбирал имена. Маттиас, если родится мальчик, и Сара, если будет девочка. Маттиас, объяснял он, означает «божий дар» [16], а Сара – «принцесса».

Не было никаких оснований сомневаться в серьезности его намерений. Нет, он не шутил. Внезапно все пошло прахом, кануло во тьму, и что-то внутри меня умерло при осознании, что мне придется вынашивать его третьего ребенка. И даже если сегодня тест не покажет положительного результата, то завтра, через неделю или через месяц это все равно произойдет. Я буду виновна в том, что еще одному ребенку придется жить в этом аду. Произведу на свет пленника, человека, который будет мертв, едва родившись. Я рыдала с таким надрывом, что казалось, лицо вот-вот разорвется.