– Не начинай, пожалуйста. Никого здесь прошлой ночью не было. Ханне приснился плохой сон. И ты сама видела сегодняшнюю газету. Никаких фотографий, только…

Я запинаюсь, как только до меня доходит. Но у меня нет желания обсуждать, насколько оправданна статья «Баварского вестника», в которой обличается текущая работа полиции.

– Послушай, Карин. Мне тоже все это непросто дается. Но сейчас главное – выяснить, кто этот человек и что он сделал с нашей дочерью. – У меня пересыхает в горле. – И где он ее спрятал.

– Для тебя это имеет значение? – В глазах Карин еще поблескивает влага, и вместе с тем что-то чуждое, суровое появилось в ее выражении.

– Естественно. А ты как думала?

– Ты даже не поинтересовался у Марка, виделся ли он с Гердом.

– Я узнал бы это от Герда.

Карин всплескивает руками.

– Ты даже этого не замечаешь!

– Давай потише, – произношу я шепотом и поглядываю через открытый проем на Ханну.

Та смотрит прямо перед собой и размеренно покусывает хлеб с маслом. По счастью, она сидит боком к нам, так что в поле ее зрения попадает только камин в столовой.

– Чего я не замечаю? – Снова перевожу взгляд на Карин.

– Герд больше не заговаривает с тобой без крайней необходимости. И эта статья в сегодняшней газете дает ему повод.

– Герд со мной не заговаривает? Да ну? Значит, у меня, видимо, что-то неладно с памятью. Или мне приснилось, что он позвонил мне в ту же ночь, когда эта фрау Грасс угодила в больницу?

– Он позвонил нам, Маттиас. И наверняка пожалел об этом. Он не хотел, чтобы мы приезжали в больницу. Это ты решил ехать.

– Нет, мы решили! – Я недоуменно трясу головой. – И почему мы вообще затронули Герда? Я спросил, почему ты устроила истерику из-за шоколадной пасты.

У Карин дрожит подбородок.

– Потому что ты утверждаешь, будто Лена имеет для тебя значение. Но это не так. Теперь для тебя имеет значение только Ханна.

Я не верю своим ушам. Не понимаю, как она смеет говорить такое. Моя Лена, моя жизнь… Меня сдерживает только мысль, что передо мной Карин, женщина, с которой я провел в браке почти сорок лет. Герду, Гизнеру или Марку Суттхоффу я бы давно вцепился в горло.

– Ханна – единственное, что у нас осталось, – произношу я вместо этого и торопливо добавляю: – И Йонатан, – чтобы не дать ей очередной повод прицепиться.

Однако Карин, похоже, не намерена оставлять это просто так.

– Откуда тебе знать? – выкрикивает она.

Я снова шиплю:

– Тсс! – и оглядываюсь на Ханну. Но Карин не собирается сбавлять тон.

– Никто так и не нашел тело Лены! Что, если…

– Карин. Мы знаем, что она мертва, – прерываю я жену, убедившись, что Ханна спокойно сидит за столом и жует свой бутерброд.

– Но откуда нам знать? Когда Герд позвонил нам две недели назад, мы не сомневались, что Лена еще жива!

– Карин, прошу тебя…

– И ты ничего не делаешь, чтобы помочь!

– Что?

– Ты бы давно спросил Ханну о ней!

– Я не психолог, Карин. Невозможно угадать, что за этим последует, если…

– Разве не ты говорил, что эти так называемые специалисты ничего не знают? И в то же время ты считаешь себя достаточно подкованным, чтобы забрать ее домой, – заявляет она.

– Карин, хватит. – Я подхожу к ней и беру за плечи. – Обещаю, позже я позвоню Марку. И Герду. А сейчас мы сядем за стол и все вместе позавтракаем, хорошо?

Карин раскрывает рот, но ничего не произносит и лишь слабо кивает. Беру ее за руку и веду за собой в столовую. Однако Ханны за столом уже нет.

– Где она?

– Наверное, в туалете, – предполагает Карин, но я уже сейчас понимаю, что это не так.

– Ханна! – Бегу в прихожую.

– Посмотрю наверху, – говорит Карин и уже взбегает по ступеням.

В гостевом туалете, что в дальнем конце прихожей, никого. Мне достаточно лишь мимолетного взгляда, чтобы убедиться в этом. Нет, время посещения уборной еще не наступило, и Ханна не отправилась бы куда-то, не спросив разрешения. Должно быть, она испугалась, когда заметила, что мы с Карин ссоримся. Я сразу вспоминаю Лену: та тоже терпеть не могла, когда мы ругались. В таких случаях она пряталась, чаще всего в большом шкафу в прихожей. И сидела там, подтянув колени, и ждала, пока мы наконец не найдем ее. Как будто хотела своим исчезновением отвлечь нас от наших ссор. Из-за предметов быта, которые в то время доставались нам с большим трудом, или о моей практике, еще не вполне успешной, или о воспитании, из-за позабытого белья на стирку и еще сотни других мелочей, которые порой разрастаются до немыслимых масштабов…

Я осторожно приближаюсь к старому шкафу под лестницей, где Карин хранит верхнюю одежду по сезону. Воспоминания…

Ах, вот ты где!

Ты волновался за меня, папа?

Еще как!

Это хорошо…

Собираюсь отворить дверцу, но в этот момент Карин кричит со второго этажа:

– Она в комнате!

Сердце мгновенно унимается, и губы растягиваются в улыбке. Я чувствую облегчение и разочарование одновременно. Пожалуй, мне хотелось бы отыскать Ханну в шкафу.

Ты волновался за меня, дедушка?

Еще как, милая…

– Маттиас, не поднимешься? – зовет Карин.

Я уже поставил ногу на первую ступень, но краем глаза ловлю движение за матовым стеклом входной двери. Не раздумываю ни секунды. Подскакиваю к двери и распахиваю. Какая-то женщина поставила у порога оклеенную скотчем коробку.

– Герр Бек… здравствуйте, – произносит она, сбитая с толку не меньше моего, и делает шаг назад.

В ту же секунду оживает небольшое сборище перед нашим палисадником. Фотокамеры щелкают, как клавиши печатной машинки; вопросы летят в меня автоматными очередями.

– Как дела у девочки, герр Бек?

– Что с мальчиком, герр Бек?

– Герр Бек, есть новости о судьбе вашей дочери?

– Это правда, что полиция ничем вам не помогает?

Мой взгляд мечется от серой коробки у меня под ногами к женщине, что неуверенно пятится по лестнице, и орущей толпе перед палисадником.

– Сколько времени проведет у вас Ханна, герр Бек?

– Герр Бек! Герр Бек!

В этот момент меня словно прорывает, и я вкладываю в голос все свое отчаяние.

– Убирайтесь отсюда, скоты, или я вызову полицию и подам на всех в суд за преследование!

Пинаю по тяжелой коробке на придверном коврике, отшвыриваю вслед женщине, которая уже преодолела последнюю ступень и продолжает отступление по брусчатой дорожке. Я ее узнаю. Узнаю по рыжим волосам и голубому плащу. Была здесь накануне, когда я возвращался с Ханой из реабилитационного центра.

– Оставьте нас в покое! – выкрикиваю я, после чего скрываюсь в доме и с силой захлопываю дверь.

– Я уже знаю, что мы увидим завтра на первой полосе.

Мрачный голос Карин доносится с верхней ступени. Бессильно поворачиваю голову.

– Прости.

Карин закатывает глаза.

– Ты всегда это говоришь… Кстати, Ханна закрылась в комнате. Может, ты попробуешь?

– Закрылась?

– Да, закрылась. Сама.

Ясмин

Я просыпаюсь, но заметно позже семи, и в голове не звучит его голос. При этом я чувствую себя как с похмелья, и на память тотчас приходит вчерашний вечер. Протягиваю руку, туда, где должна бы лежать Кирстен, но вспоминаю, что она хотела съездить к себе домой, покормить Игнаца и потом закупить продуктов. Похоже, уже ушла – из ванной и с кухни ничего не слышно. Пожалуй, так даже лучше, и это что-то вроде отсрочки. Когда Кирстен вернется, мы позвоним Каму. Мне нужно взглянуть на результат лицевой реконструкции. Конечно, это необходимо. Тем более что после вчерашнего у меня появился еще один повод увидеться с ним. «Это может оказаться крайне важным, Ясмин, – сказала фрау Хамштедт. – Возможно, даже поможет установить личность похитителя и понять его мотив. В конце концов, это выглядит чем-то личным, вам не кажется?» «Или кто-то просто прочел репортаж в газете и решил развлечься…» «Возможно. В любом случае вам стоит немедленно поговорить с комиссаром Гизнером».

Уже при мысли об этом хочется тут же уткнуться в подушку и спать дальше. Но разве это возможно, если ты, Лена, сотней лиц смотришь на меня со стен? Призывно улыбаешься мне с бесчисленных заметок, которые я развесила по комнате? Так что я признаю поражение и поднимаюсь.

В квартире действительно никого, Кирстен уже ушла. Еще сонная, я плетусь на кухню, набираю стакан воды из-под крана и принимаю болеутоляющее. Как всегда на полтаблетки больше положенного. В памяти вновь оживает вчерашний вечер. Встреча с фрау Хамштедт. Видит бог, я не предполагала, что наш разговор потечет в подобном русле. Я лишь хотела объяснить ей, почему пришла к мысли, на первый взгляд и в самом деле абсурдной, что те письма могли быть от детей. Я не хотела показаться сумасшедшей, из тех, кого не помешало бы поместить в палату без дверных ручек. Только-то и хотела сказать, что у детей – особенно у Йонатана – есть все основания разочароваться во мне. Возненавидеть меня. Посылать письма, которые напомнили бы о моей вине. Я воспользовалась добротой Йонатана, его подарком и доверием, чтобы убить его отца. После чего убежала на свободу без оглядки – пусть и под машину, однако убежала. Сначала отняла у них все – их отца, их мать в собственном лице, их дом, – а потом оставила одних.

Но, пока я рассказывала фрау Хамштедт о своем бегстве, меня относило все дальше, и я так погрузилась в свой рассказ, что казалось, пережила все по новой. Я бежала по лесу. Ощущала неровности земли и спотыкалась, чувствовала, как ветви хлещут по лицу и царапают кожу. Слышала хруст веток и собственное напряженное дыхание, и все было таким реальным… Момент, когда я выскочила из-за деревьев на дорогу. Машина, которая меня сшибла. Пестрые искры, вспыхнувшие перед глазами. Жесткий, глухой удар, когда тело распласталось по асфальту. Как я заморгала, когда услышала, словно под стеклянным куполом, голос водителя.