– Я же говорила! – крикнула Линда Грин. – Здесь вообще живут странные типы, но Лютгер страннее всех.
Йенс повернулся к ней.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну он не курит, не пьет, не разговаривает, ни с кем не контактирует. Типичный аутсайдер. По-моему, он ужасно неуверен в себе.
Йенс протянул ей свою визитную карточку.
– Сделаешь мне одолжение? Если увидишь его, скажи, чтобы позвонил мне. Это важно.
Линда Грин взяла карточку.
– Он что-нибудь отмочил?
– Нет, но он мог кое-что видеть. Если он нам об этом расскажет, то, вероятно, поможет спасти человеческую жизнь.
– Серьезно? От Лютгера я всегда ожидала скорее противоположного…
– Что, прости?
Она пожала плечами, попытавшись изобразить пофигизм, но это у нее не очень-то получилось.
– Ну… В фильме про психопатов он мог бы сыграть главную роль.
С этими словами в ушах и мрачным предчувствием на душе Йенс направился к своей Красной Леди. Вдруг раздался звонок. Это была Ребекка.
– Ты не поверишь! – начала она без предисловий, ее голос дрожал от напряжения.
– Во что я не поверю?
– Сейчас опять приходил Торбен Вольтерс. Он выяснил, с чьего телефона звонили Виоле Май.
– Ну?
– Предоплаченная сим-карта активирована на имя Аннеке-Ким Ландау.
Йенс, все это время продолжавший медленно идти, вдруг остановился так резко, как будто налетел на стену. Не сумев сразу воспринять такую информацию, он переспросил:
– Ким Ландау? Это наша бледная женщина?
– Невероятно, правда?
– А Торбен уверен?
– Он оставил нам параметры звонков. К сожалению, карта была зарегистрирована еще в мае две тысячи семнадцатого, то есть до того, как вступил в силу новый закон о телекоммуникациях.
– Значит, личные данные абонента не проверялись?
– Вот именно, – подтвердила Ребекка. – Кстати, использовалась карта мало: ровно столько, сколько было нужно, чтобы она не перестала действовать.
Йенс положил трубку и уставился прямо перед собой.
10
Стоя у чердачного окна своей пропахшей плесенью комнатушки, которая теперь была его королевством, мальчик смотрел на патрульную машину, припаркованную перед домом.
Пять минут назад из нее вышли двое полицейских. Позвонили, мать открыла дверь. Сейчас они разговаривали внизу, в прихожей. О чем, мальчик не слышал, да ему и не надо было. Позавчера вечером он стал свидетелем того, как светловолосая девочка упала с лошади. На спине до сих пор багровела полоса, оставленная хлыстом. Мать, разумеется, ничего не заметила, потому что вообще не имела привычки рассматривать сына. Его самого след от удара не занимал, он думал только о девочке: о ее прелестном лице, о запахе ее волос…
Мужчина, который хлестнул мальчика, был, наверное, отцом юной наездницы и обратился в полицию. Он неправильно истолковал увиденное на месте происшествия, и его реакция была несправедливой. Но справедливости вообще нет. Во всяком случае, для тех, кто вырос изгоем. К своим пятнадцати годам мальчик усвоил это лучше, чем что-либо другое.
В чердачной каморке было ужасно жарко, тонкая футболка липла к телу. По лицу, покрытому жирной пленкой подсохшего пота, струился свежий пот – проявление страха. Приезд полиции напугал мальчика. К тому же он с напряжением ждал реакции родителей, особенно матери. Уж теперь-то она не могла просто проигнорировать его.
Еще через пять минут полицейские вышли из дома. Перед тем как сесть в машину, один из них, бородатый с темной кожей, обернулся.
На старой деревянной лестнице раздались шаги – легкие, но шумные. Это была мать. Истощенная женщина весила, наверное, не больше пятидесяти килограммов, а ступала так, будто несла на плечах целую тонну. Мальчик повернулся к двери и стал ждать. Его руки задрожали, но не от страха. От радости.
Уже совсем приблизившись, шаги вдруг остановились. Сквозь щелку виднелась тень на полу. Мать просто стояла: не входила и не стучалась. Почему? Мальчик сжал кулаки и, затаив дыхание, стал считать секунды.
Те короткие молитвы, которые он посылал небу, не были услышаны. За дверью скрипнули половицы: мать повернулась и начала спускаться. К глазам мальчика подступили горячие слезы. Он плюхнулся на край кровати и некоторое время неподвижно сидел, глядя на дверь. Свет струился из-под нее, не встречая снаружи никакого препятствия. Наконец мальчик вздохнул. Его тело, содрогнувшись, обмякло. Потом он встал, вышел из комнаты и спустился по лестнице.
Родители, как всегда в послеобеденные часы, были в гостиной. Шла одна из тех скучных передач, которым они посвящали все свое время – сидя или лежа перед телевизором, наблюдали за тем, как какие-то люди кричат друг на друга, а женщина в черной мантии пытается их утихомирить. Мальчик знал: это судебные шоу. Но ему было непонятно, зачем такое смотреть, если тут все неправда, все специально придумано, чтобы одурманивать разум. «Одурманивать разум» – именно так сказал герр Грюнднер, учитель. Тогда мальчику стало стыдно за родителей, и с тех пор он стыдился каждый раз, когда видел их такими.
Пивные бутылки и мисочки для мюсли, переполненные пеплом и окурками, воевали друг с другом за место на низком столике. В комнате пахло сигаретным дымом и телесными испарениями двух старых людей, которые не заморачивались насчет гигиены.
Отец пялился в телевизор не отрываясь. Мать заметила мальчика и покосилась на него, как всегда, с беспокойством. Он помнил, что раньше – когда она еще могла по-настоящему видеть его – ее голубые глаза были красивыми и ясными. Теперь они подернулись белесой пеленой и смотрели не на мальчика, а скорее сквозь него.
– Почему приезжала полиция? – спросил он.
Отец только хрюкнул.
– Из-за школы, – сказала мать. – Говорят, если ты не будешь туда ходить, они опять приедут и заберут тебя. Ты прогуливаешь? И что же ты делаешь вместо уроков?
– Я не пришел всего два или три раза. Помогал одной девочке, которая болеет. Ходил к ней домой, чтобы она не очень сильно отстала от программы. А живет она на конном дворе.
Заранее он ничего не сочинял. Слова лились из него свободно, как будто он говорил чистую правду. На самом-то деле он только мечтал о том, чтобы это было правдой.
– Она упала с коня и чуть не умерла. Я ей помог, – добавил мальчик.
Отец опять хрюкнул и почесал пах.
– Ух ты! – произнесла мать между двумя затяжками. – Но в школу, сынок, все-таки ходи. Мне здесь полиция не нужна, ты понял?
Еще не кончив говорить, она уже перевела взгляд с мальчика на окно. Ее пустые глаза не выражали ни малейшего интереса, ничего не видели и не понимали.
Мальчик постоял на пороге, посмотрел на родителей и спросил себя, хватится ли их кто-нибудь, если он принесет из сарая канистру с бензином, разольет ее содержимое по гостиной и бросит спичку.
11
– А вот так Ким Ландау выглядит сейчас, – сказал комиссар Кернер, выложив три фотографии на стол своего бременского коллеги Йохана Шалля.
– Вы уверены, что это она? – спросил тот, оцепенев.
Йенс сидел здесь уже десять минут. На момент похищения Ким Ландау жила в Бремене, поэтому расследование вел Йохан Шалль.
– Мы не смогли сравнить отпечатки, потому что кончики пальцев сильно повреждены. Такое ощущение, будто кожу постоянно стирали – изо дня в день в течение нескольких лет. Генетический тест еще не готов. Но перед смертью женщина повторяла свое имя. Наконец мать ее опознала. Значит, и мы можем не сомневаться: это Ким Ландау. Вернее, то, что от нее осталось.
Чем дольше Йенс смотрел на фотографии, тем более жгучую ярость вызывала у него страшная судьба девушки, и тем сильнее ему хотелось поймать монстра, который за всем этим стоял.
– Она повторяет свое имя? – переспросил Йохан Шалль.
– Повторяла, – поправил Йенс. – Послушай сам.
Он положил телефон на стол и включил запись, которую сделал, когда первый раз пришел в больницу Марии Помощницы. Сначала послышался неясный шум, а потом – тихий голос Ким Ландау, который Йенс однозначно идентифицировал бы как женский, даже если б не знал, кто говорит: «
– Ну и так далее, – сказал Йенс, выключая плеер. – Ничего другого она не говорила. Эта запись сделана на следующий день после того, как мы ее задержали, а свое имя она произнесла в ту ночь, когда откусила себе язык.
У самого Йенса рана во рту уже поджила, но теперь она откликнулась на его слова не очень сильной, зато настойчивой болью.
– Как можно откусить собственный язык? – удивился Йохан Шалль.
«Зубами», – чуть не ответил Йенс, однако вовремя удержался. Бременский коллега, судя по всему, не был расположен к шуткам. Да и вопрос-то был чисто риторическим.
– Сколько времени нужно, чтобы человеческая кожа обесцветилась? – спросил Йохан Шалль, нарушив воцарившуюся тишину.
Йенс пожал плечами:
– Несколько лет. Точно никто не скажет, потому что такие эксперименты, как ты сам понимаешь, не проводятся. Помнишь нашумевшее дело Йозефа Фритцля, который двадцать четыре года держал дочь в подвале? Когда все вскрылось, ее кожа выглядела так же.
Шалль начал рассуждать вслух:
– Ким пропала больше четырех лет назад. Если ее сразу где-то заперли… – Он покачал головой. – Нет, это невозможно!
Йохану Шаллю было пятьдесят четыре года. Этот приземистый мужчина с лысиной, похожей на тонзуру, и большими мешками под усталыми серыми глазами даже в обычные дни не выглядел весельчаком, ну а то, что он услышал и увидел сейчас, казалось, прямо-таки подкосило его.