Я ответил, что отцу незачем об этом знать, и в любом случае дело сто́ит того, чтобы провести время в компании такого прекрасного парня, как Арчибальд.

Флора сказала, что он ей не нравится и что она сомневается, стоит ли мне с ним дружить. Я глубоко оскорбился за друга, но ничего не ответил, и мы снова погрузились в молчание. Возможно, Флора ощутила, что задела мои чувства, потому что теперь заговорила первой.

— Значит, ты передумал? — спросила она, имея в виду нашу недавнюю беседу. — Я считала, ты просто женат на Калдуи.

Может, мой язык развязался оттого, что она произнесла слово «женат», но я вдруг совершенно непроизвольно выплеснул свои чувства.

— Я хочу быть женатым на тебе, а не на Калдуи! — сказал я. — Я бы отправился в Глазго, в Канаду, куда угодно, лишь бы быть вместе с тобой.

Судя по всему, я застал Флору врасплох. Ее щеки залил румянец, и я тут же пожалел о своем взрыве.

— Родди, — проговорила она. — Не сомневаюсь — когда ты станешь старше, ты найдешь себе жену, но ею буду не я.

Я почувствовал, как к моим глазам подступили слезы, и, чтобы Флора их не увидела, взял ее за плечи и зарылся лицом в ее волосы. На мгновение я ощутил на своих губах шейку Флоры и вдохнул ее запах. И почувствовал сильное течение в паху.

Она толкнула меня локтем в грудь, с силой отпихнула, а потом влепила мне крепкую пощечину. Потрясенный, я соскользнул с камня и шлепнулся на задницу в мох, а Флора встала и побежала между деревьями. Некоторое время я лежал, держась рукой за щеку, но в конце концов сел, вытер слезы рукавом рубашки и пошел обратно по тропе.

Арчибальд ждал меня возле моста, покуривая трубку. К моему облегчению, Флора и Ишбель исчезли.

После того, что произошло, я чувствовал себя ужасно, но Арчибальда все это как будто позабавило. Пока мы шли обратно к деревне, он говорил и говорил о случившемся, каждый раз со все более замысловатыми добавлениями, и я очень пожалел, что во всем ему признался. Я не отрывал глаз от дороги у себя под ногами. Флора была права — я всего лишь глупый мальчишка. Наверное, Арчибальд увидел, как я подавлен, потому что прекратил свои подшучивания и обхватил меня за плечи.

— Ладно тебе, старина, — сказал он. — Для тебя же лучше будет устремиться в Глазго, сохранив свободу.

Я не в настроении был выслушивать его соболезнования — не только потому, что его слова звучали совершенно неискренне, но и потому, что чувствовал: я сам сыграл немалую роль в том, что меня отвергли. Я попытался сбросить с себя руку Арчибальда, но он держал меня мертвой хваткой. Слезы жгли мне глаза. Внезапно Арчибальд остановился, и мы очутились лицом к лицу. Я отвернулся, ожидая, что он будет насмехаться надо мной, но Росс ничего подобного не сделал. Вместо этого он несколько раз извинился за свою черствость по отношению к моим, как он выразился, «лучшим чувствам». Я слегка успокоился и вытер слезы тыльной стороной руки.

— В чем ты нуждаешься, друг мой, — сказал он, хлопнув меня по плечу, — так это в хорошем кувшине эля.

Я выдавил улыбку, и мы снова двинулись к гостинице. Я вынул из кармана шиллинг, который дала мне Джетта, и показал его Арчибальду.

— Мы будем пить как лорды, — объявил он.

В гостинице было еще теснее, чем раньше, но Арчибальд легко пробрался сквозь толпу, волоча меня за рукав. Скрипач и аккордеонист играли в углу рилы[32]. Вскоре мы уже устроились за столом с кружками в руках, и я почувствовал себя гораздо бодрее.

— За тех, кто такие же, как мы! — сказал Арчибальд.

Все люди вокруг подняли кружки и повторили тост Арчибальда, и я возгордился, что нахожусь в компании такого парня. Я жалел, что сказал ему, будто отправляюсь в Глазго, поскольку хотел и дальше с ним дружить и встречаться каждый вечер в гостинице, чтобы поглощать большие порции эля. Вскоре мы уже пели и с удовольствием пили. Я понятия не имел, сколько стоит пинта эля и хватит ли моего шиллинга, чтобы его оплатить, но такие соображения меня совершенно не заботили. Арчибальд взобрался на стул, и вся компания подхватила его песню, энергично ее одобряя. В наших руках то и дело появлялись кружки, и меня охватил прилив дружеских чувств к моим соотечественникам.

Случай с Флорой и семейные беды были полностью забыты. Я открыл для себя, что значит мужской союз.

Чтобы дать выход своим восторженным чувствам, я забрался на стол и вылил кружку эля себе на голову. Потом начал танцевать джигу под мотив скрипки, подняв руки над головой и вертясь волчком. Люди внизу затопали и принялись отбивать ритм по столам. Они делали это до тех пор, пока я не оступился и не рухнул на пол. Я поднялся под оглушительные приветствия, продолжил танец — и тут увидел Лаклана Брода, стоящего передо мной вместе с несколькими своими родственниками. Внезапно почувствовав себя глупцом, я перестал дурачиться. Аккомпанировавшее мне топанье стихло. Люди кричали, чтобы я продолжал, но мне не хотелось и дальше выставлять себя на посмешище. Моя рубашка промокла от эля, волосы облепили голову.

Лаклан Брод сделал ко мне один-единственный шаг.

— Давай, Родди Черный, не останавливайся из-за меня.

Он крикнул музыкантам, веля им играть. Люди вокруг меня захлопали в ладоши, предлагая начать танец, но я застыл на месте. Лаклан Брод взял у одного из своих родичей горшок эля и, под оглушительные аплодисменты, выплеснул его мне в лицо.

— Танцуй, мальчик! — взревел он.

За его спиной Эней Маккензи начал отбивать ритм ногой, хрюкая, как свинья. Лаклан Брод, размахивая руками, еще больше раззадорил толпу.

Я ринулся на него. Он встретил меня открытой ладонью, оттолкнул назад, и я, запутавшись в собственных ногах, шлепнулся на задницу.

Кто-то поднял меня и швырнул обратно к Броду. На этот раз он угодил мне кулаком прямо в лицо. Я осел на пол, поднялся и дико замахал на него кулаками. Раздались одобрительные вопли и оглушительный хохот. Констебль ударил меня под ребра и, когда я начал падать в его сторону, вогнал сапог мне промеж ног.

У меня перехватило дыхание; я лежал на полу, силясь набрать воздуху в грудь. Арчибальд подошел было ко мне, но Лаклан Брод грубо отпихнул его в сторону. Потом опустился рядом со мной на колени и прошептал мне на ухо:

— К концу года я сгоню твоего старика с его участка, ты, грязное ослиное дерьмо.

Потом он поднял меня на ноги и, схватив за отвороты куртки, яростно швырнул через комнату. Я упал спиной на стол, так что кружки с элем разлетелись во все стороны. Меня вздернули на ноги, и я решил, что Брод снова на меня набросился, но он уже закончил развлекаться и отвернулся к кучке своих родственников, которые громко выкрикнули тост за клан Маккензи и осушили свои кружки.

На следующее утро я очнулся в придорожной канаве близ Эпплкросса. Моя одежда насквозь промокла, в висках больно стучало. Некоторое время я продолжал лежать, но не смог припомнить о вчерашнем вечере больше того, что уже описа́л. С обочины дороги за мной наблюдала ворона.

— Чего тебе? — спросил я.

— Я собиралась позавтракать твоими глазами, — ответила она.

— Прости, что тебя разочаровал, — ответил я, выбрался из канавы на дорогу и встал. Ворона внимательно следила за моими движениями, как будто все еще не убежденная, что пир не состоится. Я замахнулся на нее ногой, и она взлетела на пару футов, прежде чем устроиться на прежнем месте.

Должно быть, стояло очень раннее утро, потому что траву густо усыпала роса и вокруг не слышалось ни звука.

Я двинулся в сторону Калдуи.

Меня совершенно не волновало, какой прием ожидает меня по возвращении. Утро не было холодным, но из-за промокшей одежды я весь дрожал. Когда в голове у меня всплыли события вчерашнего дня, мне стало ужасно стыдно, и я решил без жалоб принять наказание, которое назначит мне отец. На дороге не было ни души, и, приблизившись к Калдуи, я увидел, что никто еще не работает на своем наделе. Я подумал — может, отец до сих пор в постели и я смогу вернуться в дом незамеченным, но из этого ничего не вышло.

Идя по дороге мимо первых земельных участков, я почувствовал что-то у себя под мышкой, распахнул куртку и обнаружил, что шаль Джетты все еще там. Теперь она превратилась в мокрую путаницу нитей. Я сошел на берег, огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто за мной не наблюдает, и швырнул шаль в море. Она расправилась в воде и запуталась в щупальцах водорослей, которые гнал прибой.

Когда я перешагнул через порог, отец завтракал. Он не посмотрел в мою сторону и не сказал ни слова. Поскольку я не знал, что делать, я лег на кровать и пролежал там весь день.

* * *

Нынче утром, после обычных вопросов о том, как я поживаю, мистер Синклер спросил, не хочу ли я познакомиться с джентльменом, проделавшим, по его словам, немалый путь, чтобы со мной повидаться.

— Мои преступления так возвысили меня, — спросил я, — что теперь джентльмены ищут моего общества?

Мистер Синклер тонко улыбнулся и сообщил: если я приму упомянутого джентльмена, это может пойти мне на пользу. Само собой, я согласился — прежде всего потому, что не хотел вызывать недовольство своего адвоката, но еще и потому, что заключенный вряд ли имеет право выбирать себе гостей.

Мистер Синклер как будто обрадовался моему решению и вышел в коридор, где, наверное, ожидал тот посетитель. Они вернулись вдвоем, и, поскольку никто не пожелал занять место за моим письменным столом, все мы остались стоять: я — под высоким окном, мистер Синклер — рядом со столом, а джентльмен — в ногах моей койки справа от двери. Адвокат представил посетителя как мистера Томсона и объяснил, что это самый выдающийся специалист в своей области, хотя не помню, чтобы он уточнял, в какой именно. Признаюсь, лицо джентльмена показалось мне очень отталкивающим, и он, наверное, испытал по отношению ко мне те же чувства, потому что смотрел на меня с неприкрытой антипатией. Высокий — ему пришлось нагнуться, чтобы войти, — с резкими чертами лица и маленькими голубыми глазами, он был одет в черный костюм и белую рубашку, так туго застегнутую на шее, что складки обвисшей кожи свисали на воротник. Без шляпы, с тонкими седыми волосами и лысиной на макушке, он все время держал руки у груди, непрерывно теребя правым средним пальцем толстое кольцо с зеленым камнем на безымянном левом.