– И что?

– Мне никто никогда не говорил, что я симпатичный, – сказал он. – Мне это приятно, понимаешь?

– Не надо мне то же самое говорить, просто чтобы не обделять вниманием. Со мной все в порядке.

– Я не поэтому сказал.

– Тогда зачем?

– Просто… я правда так думаю.

– Боже, да не надо врать.

– Кот, перестань, будет неловко же.

– В каком смысле неловко?

– Кот.

– В каком смысле неловко?

Он закрыл лицо руками и застонал.

– Не хочу сейчас это обсуждать, – сказал он. – Не посреди коридора.

Мне нужно было узнать. Если дать Джеффри выкрутиться, я так и не узнаю, о чем он говорил. Он никогда больше не поднимет эту тему.

– А где тогда? – спросила я. – В обеденный перерыв в художественной кладовке никого нет. Подойдет? Там объяснишь мне, почему неловко?

Он посмотрел на меня сквозь пальцы:

– Ты настолько сильно хочешь знать?

– Судя по тому, как ты себя ведешь, – да, хочу.

Я изображала невозмутимость и прижимала ладони к бедрам, чтобы джинсы впитали с них пот.

– Ладно, – сказал он. – Расскажу за обедом. Только перестань так на меня пялиться.

Я перестала так на него пялиться.

Первые четыре урока прошли даже медленнее, чем я себе представляла. После прошлогодней хрени с картиной почти все учителя меня знали, и, похоже, их не удивляло, что я не особо активничаю. Я пыталась нарисовать на полях тетради завиток волос Джеффри, но у меня ничего не выходило.

После звонка на обед Джеффри ждал меня возле кафетерия.

– Давай уже покончим с этим, – сказал он и замолчал.

Его брови снова превратились в суровые полочки. Он и обычно выглядел очень стойко, но настолько тихим и непреклонным бывал редко. Я привела его в кладовую, примыкающую к кабинету рисования. Большинство художников знали, что это помещение – заброшенная фотостудия миссис Андерсон. Когда-то в школе были уроки фотографии, а здесь проводили фотосессии, но в последнее время ее захламили лишними художественными принадлежностями. В результате получилась комнатушка, до потолка забитая старыми стеллажами и случайными предметами мебели: зеленым креслом, ширмой для переодевания и диваном, который выглядел так, будто его погрызла собака. Я убедилась, что внутри никого нет, задернула занавеску на дверном окне, а дверь заперла.

– Ладно, – сказала я, – колись.

– Не обязательно было закрывать дверь, – ответил Джеффри.

– Я съем тебя, что ли?

– Конечно нет.

Он сунул руки в карманы.

– Ты мне нравишься, – наконец произнес он. Его лицо горело красным.

Странное чувство кольнуло под кожей, но я не успела определить, что это, кроме того, что от него онемел язык.

– С каких пор? – спросила я.

Он пожал плечами:

– С восьмого класса, наверное.

– Почему ты мне не сказал?

– Не хотел, чтобы стало неловко, – ответил он. – Мы же лучшие друзья. Подумал, что, если расскажу, это все испортит. Опять. Мы и так целый семестр друг с другом не разговаривали. Я не хотел не разговаривать с тобой до конца жизни.

– Значит, когда ты узнал, что мне нравится Джейк… ты заревновал?

– Ну да. Но в основном волновался, потому что знаю, что он за человек, и знаю, что ему плевать на таких, как мы.

– Таких, как мы?

– Людей… ниже его.

Людей в потоке, подумала я. Людей, которые просто пытаются добраться до моря.

– Похоже, ты был прав, – сказала я.

– Меня это не радует. – Он постучал каблуком об пол, словно пытаясь получше надеть туфлю. – Так… тебе нормально? Я ничего от тебя не жду, но теперь, когда ты знаешь, я буду постоянно беспокоиться, не думаешь ли ты, что я пытаюсь тебя склеить.

Я крутила в пальцах рукав рубашки. Мне нормально, что я нравлюсь Джеффри? Мне же было нормально последние три года, хоть я и не знала. Джеффри был мне не больше чем другом.

А что, если и он тебе нравился?

От этого вопроса у меня в животе запульсировало. Я никогда не давала себе думать об этом, – казалось, будто это почти табу. Хоть он и надежный, заботливый, умный, красивый и смешной, он же Джеффри. Но теперь он постучал в дверь: оставалось только открыть.

Я спрятала кулаки в рукава рубашки и подошла к нему. Он выпрямился. Еще один шаг – и мы оказались лицом к лицу. Я постучала рукой, обернутой рукавом, по его груди.

– Нравятся мне твои жилеты, – сказала я.

– А мне твои картины, – ответил он. – Особенно те, что странные.

Я легонько его ударила.

Он щелкнул меня по носу.

Я схватила его за уши, притянула к себе и поцеловала.

Выдох

Выдох

Школа выдыхает. Тяжело выдыхает.

Я бегу, а коридоры сужаются и в них все ярче и ярче. Я проскакиваю между шкафчиками. Как бы светло ни было, коридоры передо мной и позади меня всегда черны как ночь.

Я бегу быстро, как никогда еще не бегала, как никогда не бегал никто, но Хронос быстрее меня. Я уверена, что отстала всего на несколько шагов, но не вижу Хроноса ни на лестнице, ни в туалете для мальчиков, ни в коридорах. Я слышу его противный, пронзительный смех повсюду и еще подгоняю себя.

Может, Джеффри пошел к Фонтанному залу другим путем.

Может, Лазер не знает дороги.

Может, Джеффри уже добрался туда и все успели спрятаться.

Как в тот раз, когда я нашла его в кабинете миссис Ремли. Он просто прячется. Он слишком умен, его не поймают.

Коридоры, ведущие в Фонтанный зал, извилисты и бесконечны, но в конце концов я туда добираюсь. Проскакиваю в дверной проем и бегом огибаю северный фонтан.

Лазера здесь нет.

И вообще никого.

Маленькая колония из палаток, подушек, одеял и припасов разграблена. Ничего не осталось. Я подкрадываюсь ближе. Струи фонтанов взмывают вверх, к опускающемуся потолку. Они стреляют уже не водой, а кровью, как душ в раздевалке девочек. А поскольку Школа выдыхает, фонтаны заливают комнату. Кровью.

Я крадусь к остаткам палатки Сисси и понимаю, что Джеффри сюда все-таки добрался.

30

30

Почему почему почему именно сейчас?

Не хочу, чтобы стало еще больнее.

Мне тоже удалось пососаться в школе.

Чаще всего мы с Джеффри обедали в кладовке. Иногда пробирались туда тайком, и все было замечательно. Иногда, чтобы незаметно пробраться в кладовку, приходилось ждать отвлекающего фактора. Например, чтобы Кен Капур затеял драку едой в столовой, швыряя кусочки фасолевого буррито в Райана Ланкастера, сидевшего над сломанной пластиковой посудой за своим столом с несколькими друзьями, которые пытались отбиваться, но не могли попасть в Кена. А иногда вокруг было просто слишком много людей, поэтому мы ели вместе со всеми и притворялись, что ничего не изменилось.

Изменилось все.

Я снова рисовала. Я ела три раза в день. Я взяла в руки кисть и начала другую картину для конкурса на стипендию – я знала, что она никогда не сравнится с испорченной, где мама и ее бонсай, но помнила: у меня есть талант, я смогу пробиться. Моя успеваемость тоже немного стабилизировалась, но пуще прочего я старалась, когда гладила Джеффри по волосам.

Мы никому не рассказывали о наших встречах – без особых причин, нам просто не хотелось ни перед кем объясняться.

– Мне будет совершенно все равно, если узнает Джейк или кто-нибудь еще, – заявила я однажды в конце сентября, когда мы валялись на диване, а вокруг нас в ассортименте валялась еда с обеда. Джеффри деловито отщипывал виноградины с грозди и запихивал их себе за щеки.

– И я, – промычал он. – Пошли они в жопу.

– Пусть и дальше строят догадки о моей сексуальности, – сказала я.

– В любом случае – не их дело, – ответил он.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку. Он ухмыльнулся.

Быть с ним оказалось легко. Так же легко, как раньше, а может, и легче, потому что мы оба ничего не скрывали. Друзья, но больше. Друзья с плюсом. Клеймо «Лучшая подруга Джеффри Блументаля» никуда не делось с моего лба. Просто я заново начала его ценить.

– Смотри, – сказала я Джеффри однажды в октябре: я сидела в кресле, а он расслабленно позировал мне на диване. Я повернула к нему альбом.

– Ты ведь меня раскрасишь? – сказал он.

– Конечно раскрашу.

– А куда делся тот рисунок Джейка?

– Сожгла, – ответила я.

– Правда?

– Нет, вырвала и выбросила. Но в своем сердце – сожгла.

– Уже неплохо.

Я подсела к нему.

– Ты с такого расстояния меня рисовать будешь? – спросил он.

– Детали прорисовывать, – ответила я.