— Кто жертва? — шепотом спросила я.

— Пока не знаю, — ответила она. — И полицейские, похоже, тоже. По одежде можно судить, что она из дворца. Они не искали у нее жетон, удостоверяющий личность.

— Почему?

— Ну ты же знаешь законы. Конфуцианский этикет. Полицейским запрещено прикасаться к женщинам — и к подозреваемым, и к жертвам. — Сульби с силой провела ладонью по юбке. И тихо, в расчете, что услышу только я, призналась: — Я так устала от того, что все время приходится иметь дело с трупами, но женщин то и дело убивают.

Над нами нависали молчание и синий туман, вокруг были видны только чернильно-черные волны. Стояла тишина. Было слышно лишь, как погружаются в воду и поднимаются весла.

— Тебе известно, как она умерла? — спросила я свою знакомую, бросив быстрый взгляд на Оджина. Плечи его, казалось, были сильно напряжены, лицо слегка повернуто к нам, словно он подслушивал наш разговор. — И можно ли связать ее смерть с резней в Хёминсо?

— Я знаю, что ее ударили дубинкой по голове, а тело нашли на берегу реки, лицом в воду, — ответила Сульби. — Рядом с местом убийства обнаружили все те же листовки.

— Вон там! — крикнул рыбак. — Я их вижу.

Туман расступился, будто отдернули занавески, и перед нами предстала небольшая группа полицейских, столпившихся на берегу вокруг трупа. За их спинами я смогла разглядеть лишь волосы и стопу жертвы — одна нога у нее была босой.

Когда мы причалили к берегу и мужчины вытащили на него лодку, Сульби взяла меня за руку, чтобы помочь сохранить равновесие. Как только мои ноги коснулась земли, я подняла глаза; на этот раз стоявшие стеной полицейские немного расступились, и я увидела бирюзовую шелковую юбку. Этот цвет был таким особенным, что грудь у меня стеснило и дышать стало трудно.

Это была не просто женщина из дворца.

Это была дворцовая медсестра.

Я зашагала быстрее и скоро уже разглядывала тело молодой женщины, по-прежнему лежавшей на животе, лицом в воде и грязи. Никто и не подумал перевернуть ее. «Конфуцианский этикет», — эхом прозвучало у меня в ушах объяснение Сульби.

— Помоги мне перевернуть ее, — сказала я, и Сульби согласно кивнула.

Вместе нам это удалось, и стала видна синеватая кожа женщины, покрытая грязью. Я села на корточки, взяла ее за кисть — и мгновенно насторожилась.

Под моими давящими на запястье пальцами бился слабый пульс.

Я тут же, приподняв голову женщины за подбородок, откинула ее назад. Склонившись над ней, я прислонилась щекой к ее щеке и посмотрела ей на грудь.

— Она еще жива, — выдохнула я.

Кто-то сел на корточки совсем рядом со мной, и халат этого человека прошелся по моей руке. Оджин.

— Она жива? — Нахмурившись, он оглядел жертву. — Как такое может быть? Кто-то удерживал ее под водой, чтобы она утонула. У нее на шее остались синяки от пальцев.

— Но она не умерла, — выпалила я. — Убийца решил, что она мертва, но она лишь потеряла сознание.

— И что нам делать? — спросила встревоженная Сульби.

— Можете выяснить, кто она? — спросил Оджин.

— Да. — Сульби села на корточки по другую сторону женщины, прошлась дрожащими руками по ее белому фартуку. Одна ее ладонь скользнула в карман и достала из него деревянный жетон. — Она действительно работает во дворце. Это медсестра Кюнхи.

Я о такой никогда не слышала. Скорее всего, она работала не в те же дни, что и я. И если сейчас не поспешить, мы ее потеряем. Но что положено делать в подобных случаях? Если жертва чуть было не утонула?

От сильного волнения мой ум чуть было не отказался работать, но я все же сосредоточилась. Мысленно перелистала страницы учебников, те из них, что помнила наизусть.

— Надо восстановить ей дыхание. Немедленно, — наконец сказала я.

Сульби с готовностью кивнула.

— С этим я могу помочь, ыйнё-ним. — Отработанным движением она зажала нос медсестры и приникла губами к ее рту, вдыхая воздух ей в легкие.

Я продолжала следить за пульсом медсестры Кюнхи, и спустя несколько долгих и мучительных минут она приподнялась и судорожно выдохнула. Потом медсестра жутко закашлялась, у нее на губах выступила розовая пена. Она отчаянно пыталась набрать в грудь воздуха, словно все еще продолжала тонуть. Казалось, у нее началась агония. Мы с Сульби сидели рядом с ней и старались хоть как-то успокоить.

— Что с-случилось? — хрипло вскричала наконец медсестра Кюнхи. — Что п-произошло?

— На тебя напали, — осторожно сказал Оджин. — Ты помнишь хоть что-то о случившемся?

Какое-то время медсестра яростно откашливалась, а когда Оджин обратился к ней с тем же вопросом во второй раз, ответила:

— Я… помню лишь, что ждала Арам. — Слова клокотали у нее в горле, ей было трудно дышать. Ее красные глаза стреляли по сторонам. — Мы всегда ходим во дворец вместе. Я ничего, кроме этого, не помню… Я ждала Арам.

Арам. Это имя показалось мне знакомым. Но… почему?

— А где же тогда Арам? — спросила я.

— Я… я не знаю.

— Ну, может, ей удалось убежать от злоумышленника, — пробормотал Оджин, — или же она так и не вышла из дома.

Пятеро стоявших вокруг нас полицейских зашептались между собой.

Оджин медленно поднялся на ноги и положил ладонь на рукоять меча.

— Тамо Сульби, сделай все, что в твоих силах, чтобы стабилизировать состояние медсестры Кюнхи. — Он посмотрел на полицейских. — Пусть двое из вас охраняют жертву; с ней ничего не должно случиться. А остальные пускай продолжают искать убийцу. Я же пойду домой к медсестре Арам.

— Если вы того пожелаете, наыри, я провожу вас к ее дому, — неуверенно предложил рыбак. — Она живет неподалеку.

— Она живет одна? — спросил Оджин.

— Да, по большей части. Ее отец рыбак, он почти всегда в море.

Оджин обратил свой взгляд на меня, словно спрашивая: «Ты знаешь ее?»

Я поднялась на ноги и, подхватив перепачканную в грязи юбку, подошла к Оджину. И очень тихо, слегка отвернувшись, чтобы полицейские ничего не могли прочесть по моим губам, проговорила:

— Я работаю не в те дни, что медсестра Арам, но мне все же знакомо ее имя. И я не знаю почему.

— Ну тогда иди со мной, — сказал Оджин. — Может, сейчас она дома.

* * *

— Я знаю их обеих — медсестру Кюнхи и медсестру Арам. — Рыбак быстро шел по берегу реки с Оджином и мной. — Видите ли, я договорился с ними: они через день подходят к моей лодке, и я перевожу их на другой берег.

— Они жили довольно далеко от столицы, — заметил Оджин.

— В этом нет ничего странного, — сказала я. — Многие медсестры слишком бедны и не могут позволить себе жилье в городе.

— Сюда, наыри. — Рыбак жестом показал на тропинку, идущую от реки к хижине с соломенной крышей и желтыми глиняными стенами, за которой росли сосны и простирались волнообразные холмы.

— Значит, ты виделся с двумя медсестрами через день, — продолжал Оджин. — И до тебя, должно быть, долетали обрывки разговоров, которые они вели в лодке.

Рыбак замедлил шаг, на его лице отразилось недоумение:

— Вот что странно, наыри, — прошептал он, — в лодке-то они не разговаривали. Как я на них ни взгляну, все мне казалось, что они в таком ужасе, словно я на бойню их везу. — Он покачал головой и снова пошел быстро. — Впрочем, они не всегда так себя вели.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Помню, они были такими радостными и оживленными девушками. Бывало, сидят у меня в лодке, болтают о занятиях, экзаменах и благородных мужчинах, которые им знаки внимания оказывают. А потом в один день они неожиданно замолкли. Словно кто-то потушил горевший в них свет.

— И когда это произошло? — Оджин заговорил резко, взгляд его стал колючим.

Рыбак сдвинул брови:

— Когда же это… Дайте подумать… Где-то в прошлом году? Кажется, в начале прошлого года.

— В самые первые его дни?

— Кажется, да.

Оджин покачал головой с выражением недоверия на лице. Мне не терпелось узнать, о чем он подумал, но тут наш проводник сказал:

— Мы пришли, наури!

Мы с Оджином стояли перед одинокой хижиной. Все, казалось, было здесь в порядке, если не считать двух цепочек следов — по направлению к хижине и прочь от нее. Идя по ним, мы очутились перед дверью в хижину. Оджин постучал по дверной раме.

— Медсестра Арам, ты дома? — Голос его звучал твердо и гулко. — Я инспектор Со из столичного отделения полиции.

Мы ждали.

Но в ответ не раздалось ни звука. Ни шагов, ни шороха, ни бормотания.

— Похоже, никого нет дома, — сказала я.

Оджин взялся за медную дверную ручку и потянул в сторону. Дверь поддалась.

— Однако дом не заперт.

Он отодвинул дверь, и мы увидели комнату, полную теней. Серый дневной свет, проникнув внутрь, осветил спину молодой женщины, лежавшей на низком столике лицом вниз, руки ее были прижаты к бокам.

— Она спит? — Рыбак, не отстававший от нас, испуганно подался назад. — Она… она, должно быть, спит?

Леденящая тьма хижины медленно просочилась в меня, и кровь застыла у меня в жилах. Я едва могла пошевелиться.

— Мы должны войти, — прошептала я Оджину.

Одним точным движением Оджин вынул из ножен меч, и его лезвие блеснуло, когда инспектор ступил в комнату. Я задержала дыхание, ожидая, что на него выпрыгнет убийца. Но все было тихо — женщина лежала на столе, рядом с ее телом стояла незажженная свеча. Все было спокойно и безжизненно.

Оджин сел на корточки рядом с женщиной, а я моментально скинула с ног деревянные башмаки на высокой подошве и вошла в комнату.

— Жива ли она, наыри?..