Оджин поднялся на ноги и подошел ко мне. Помог сесть, наклонился и осмотрел плечо.

— Повязка промокла. Но врач велел не снимать ее, потому что она должна давить на рану. Я попрошу служанку наложить новый слой ткани поверх старых. — Он повернулся, чтобы пойти за служанкой.

— Подождите, — я схватила его за полу халата, но быстро отдернула руку. — Что было этой ночью, наыри? Я ничего не помню с того момента, как мы приехали.

— Прошло три дня.

Я пораженно моргнула:

— Три?

— Наверное, наложились друг на друга рана и шок от случившегося, но ты проспала три дня. — Он немного помолчал. — И еще ты попросила дать тебе наркотики, чтобы облегчить боль.

— Я ничего этого не помню, — пробормотала я. — Ничего не помню…

Осторожно забрав у меня стрелу, он положил ее обратно на поднос, а затем убрал его с глаз долой. Словно не хотел вспоминать о произошедшем.

— Ты заснула, а мне удалось найти местного доктора. — Он не отрывал взгляда от своей руки, сильно покрасневшей от попыток отстирать кровь. — Но я не мог доверять ему, особенно после того, как он сказал, что стрелу нужно оставить в ране. Я не раз видел, как это приводило к смертельным инфекциям. И потому на следующий день я вызвал столичного врача. Он много раз имел дело с подобными ранами и достал наконечник в считаные секунды. Сказал, тебе очень повезло, что стрела не вонзилась в кость.

Оджин вздохнул и принялся рассматривать ширму у кровати, словно ему нравились краски.

— Рана заживет сама по себе.

Он, понимала я, избегает моего взгляда. Должно быть, за эти три дня случилось что-то еще, о чем он не хочет рассказывать.

— Что не так?

Выражение его лица стало нерешительным.

— Я хотел пока отложить разговоры, дать тебе отдохнуть. Но, похоже, времени у нас не остается.

— О чем вы хотели поговорить?

— Прежде чем заснуть, ты сказала, что нашла во внутренних покоях принца какое-то доказательство.

Воспоминания о том дне ворвались в мое сознание. Поблескивающий черный лук, стрела, направленная мне в голову. Я поспешила спрятать руки в складках юбки, чтобы скрыть вернувшуюся дрожь.

— Помните, о чем я рассказала вам несколько дней тому назад? Что наследный принц заявил, будто мой отец подтверждает его алиби?

Оджин по-прежнему не смотрел на меня.

— Продолжай.

— Он сказал, что преступник наткнулся на него, спасаясь бегством. И уронил свое оружие. Я заметила, куда он смотрел, когда говорил об этом, и три дня тому назад, оказавшись в его покоях в одиночестве… Я решила выяснить, что это было.

— И принц застал тебя за этим занятием. — Лицо Оджина окаменело. — И чуть не убил.

— Оно того стоило, — вызывающе ответила я. Мне не понравилось, как он со мной разговаривал, — будто я совершила нечто неподобающее. Ведь он сам попросил меня помочь ему с расследованием.

Вокруг нас сгустилась напряженная тишина, я продолжала смотреть на Оджина и ждала, когда он начнет задавать вопросы. Но он молчал, и тогда я сдалась и выпалила:

— Ну что, наыри? Хотите узнать, что я нашла, или нет?

Он провел ладонью по лицу.

— И что же ты нашла?

— Пичхим. Это такой медицинский инструмент, с помощью которого делают надрезы.

Всю его суровую неподвижность как рукой сняло.

— Пичхим? Но при чем здесь какой-то медицинский инструмент?

— Я тоже удивилась.

Он скрестил руки на груди и насупил брови. А потом, через довольно продолжительное время, пробормотал:

— Убийца знаком с этим инструментом. Он схватился за пичхим, потому что умеет им пользоваться.

Мне в голову тут же пришло самое очевидное в таком случае имя:

— Врач Кхун. Он у нас единственный подозреваемый из числа врачей и прочих медицинских работников.

Мотив врача Кхуна казался предельно ясным: он хотел отомстить за смерть матери, убить свидетельниц и обвинить во всем принца.

— Есть еще медсестра Инён, свидетельница, — пробормотала я. Хотя тут я не могла усмотреть никакого мотива. Но все же мне казалось странным, что она так удачно очутилась рядом с местом убийства придворной дамы Анби. — И что теперь?

Оджин какое-то время смотрел в окно, а потом повернулся ко мне.

— Не гони лошадей, Хён-а, — прошептал он. — Не может быть никаких «и что теперь» до тех пор, пока ты не выздоровеешь; давай притворимся на несколько дней, что все у нас хорошо.

Я озадаченно изучала его, пока он, встав, пересекал комнату.

— Аджумма, — позвал он. Служанка Моккым громко всхрапнула и распахнула глаза. Чиын тоже мгновенно проснулась. — Нужно наложить на старую повязку новый слой.

— Она проснулась? — Старая женщина посмотрела в мою сторону, и в ее глазах засветилась радость: — Она проснулась!

— Слава небесам! — глубоко вздохнула Чиын.

Пока женщины кудахтали надо мной, как две наседки, Оджин вышел из комнаты — дверь закрылась за ним с легким щелчком. Почему он так странно себя ведет? И почему его прощальная ремарка так беспокоит меня? «Давай притворимся, что все у нас хорошо».

— Мы с твоей мамой так волновались! — сказала служанка Моккым. — Боялись самого плохого…

— А за те три дня, что я спала, что-нибудь произошло? — спросила я, все еще глядя на дверь. — Кроме того, что я была ранена. Что еще случилось?

— Да ничего особенного… — Она наклонила голову, нахмурив брови. — Даже не знаю, агасси.

— А я слышала, как мой двоюродный брат говорил, что добыл решающее доказательство, — вступила в разговор Чиын, — но я не знаю, какое именно. Я слышала об этом мельком — он разговаривал с твоей матерью, а я спешила по делам.

Теперь я поняла, почему мне засела в голову эта самая фраза. Оджин велел мне отдыхать, притвориться на несколько дней, что все хорошо, но времени на отдых у нас совершенно не оставалось. Каждый день, каждый час могли оказаться критичными для медсестры Чонсу. Выходит, его слова могли значить только одно.

Он исключил меня из расследования.

И собирается вести его дальше в одиночку.

С трудом встав на ноги, я сказала:

— Помоги мне заплести и уложить волосы.

Служанка Моккым разволновалась, услышав мою просьбу, но я властным взглядом осекла ее. Сжав неодобрительно губы, она занялась моими волосами.

— Но ты не можешь выйти из дома, Хён-а, — запротестовала Чиын, ее взгляд нервно переходил с моей служанки на меня. — Тебе совершенно необходимо отдохнуть.

Я не ответила, но настроена была очень решительно. Я пойду в полицейское отделение и потребую у Оджина ответы на мои вопросы; и сделаю это не в качестве раненой птички, которую он чувствует себя обязанным защищать, но как ыйнё, готовая жизнь положить на то, чтобы узнать правду. Я проделала долгий путь и не позволю ему вывести меня из игры. Слишком многим я пожертвовала ради этой самой правды.

Я надела на голову черную шелковую кариму, может, в последний раз в жизни, и тут услышала голос вышедшей из комнаты Моккым. Она ябедничала на меня матери:

— Госпожа, госпожа! Агасси оделась и вот-вот выйдет из дома!

При помощи Чиын я, морщась при каждом движении, облачилась в шелковую медицинскую форму — темно-синюю юбку и голубое чогори — и добавила последний штрих — припудрила ссадину на лице. И в этот самый момент дверь за моей спиной открылась. Я приготовилась к тому, что мать будет всеми силами пытаться остановить меня.

— Мужчины приходили ко мне не для того, чтобы развлечься, — спокойно сказала она после того, как Чиын, выйдя из комнаты и закрыв за собой дверь, оставила нас наедине, — а когда им надо было поговорить. Твой отец тоже объявлялся у меня, когда что-нибудь задумывал.

Я бросила на нее взгляд через плечо, ошеломленная и немного настороженная. Мать стояла и смотрела на меня, ее черные волосы были гладко причесаны и стянуты в идеальный узел на шее, из которого торчала поблескивающая шпилька. Ее красивое лицо, как и всегда, было совершенно бесстрастно. Через одну ее руку была перекинута соломенная накидка, в другой она держала большую соломенную шляпу.

— Я заставлю его говорить. Мои старые друзья — влиятельные члены Южной партии; они будут рады добыть доказательства невиновности наследного принца. Ведь с их партией будет покончено, если принц утратит свое влияние.

Мой взгляд упал на подол материной юбки, я совершенно ничего не понимала.

— Я подслушивала, — объяснила она. — Ты сказала инспектору, что твой отец подтверждает алиби его высочества. Такое нельзя скрывать.

— Ты… предашь отца?

— Если все будут лгать, то как ты спасешь свою учительницу? Начать нужно с твоего отца. Ему нужно признаться, с кем он был во время убийства. И тогда, надеюсь, многое станет ясно.

Я обдумала ее слова. Если отец во всем признается, его, конечно же, накажут, но медсестру Чонсу это не спасает. Хотя, как сказала мать, это могло стать шагом в правильном направлении — одним из самых трудных шагов.

— Поговорить с ним будет трудно… — прошептала я, не в силах больше выносить ее взгляда. — Он гневается на меня. Приказал нам убираться из его дома.

Я ждала, что она рассердится, страшно разозлится. Ждала, что она велит избавить ее от моего присутствия. Отречется от меня. Но буря не грянула, и я, подняв глаза, встретила ее спокойный решительный взгляд.

— Я уже знаю об этом, — сказала она, и я почувствовала удивление, а затем облегчение. — Заключенные сплетничают, так же как и слуги в отделении полиции, а в столице слухи распространяются быстро. Не беспокойся обо мне. Мне хватит мужества на то, чтобы расстаться с этим домом. — Ее голос смягчился, брови сошлись на переносице. — Мы с тобой должны быть храбрыми, Пэк-хён. Но ты должна быть храбрее меня. Ты должна спасти медсестру Чонсу.