Я посмотрел на Олега. Лицо красное, рот открыт и перекошен, одежда в бурых пятнах. Он стоит и смотрит в угол. Саша все никак не хочет умирать. Хочет – но не может. Каждый раз Олег останавливается, приседает и проверяет пульс. А потом Саша начинает стонать, и мы оба понимаем, что еще не конец. Даже его пульс для этого не нужен.

У Олега в руках чугунный казанок, который он же и привез. Говорил, что будет готовить нам плов. Вышло немного иначе. Казанок ни разу не использовался по назначению. Однако это не объясняет количества крови на полу и стенах. Ее слишком много.

И тут я понимаю: у меня перед глазами красные пятна.

Олег смотрит на меня. Мы оба одновременно переводим взгляд на кухонный нож, лежащий на столе.

– Я думал, так будет проще… – извиняющимся голосом стонет Папин. – Какой же я идиот! – И Олег начинает рыдать.

А я не могу плакать. Тошнота не дает. И мандраж. Всеобъемлющий, мощный, как перед серьезным экзаменом, от которого зависит, вылетишь ты из института и отправишься в армию или нет, только еще сильнее. Страх перед неизвестным.

Олег вдруг разворачивается и делает еще один сильный удар. Что-то хлопает, как будто яйцо птеродактиля упало на пол и разбилось. Оно большое, и шума от него больше, чем от куриного. Мне кажется, я понимаю, что это, и отворачиваюсь. Я подбегаю к раковине, и меня рвет.

Я умываюсь. Не знаю зачем. На том свете мы все чистые. Мы умоемся божьей росой.

Какой-то вой отвлекает меня от мыслей. Я смотрю в угол. Папин склонился над другом и орет. Он уже не плачет, не рыдает, он просто орет, как раненый зверь… А потом бормочет. Быстро, беспрестанно, какую-то тарабарщину. Но я прислушиваюсь и вычленяю: «Прости, Саша… Прости меня…»

Проходит время, Олег встает и вытирает слезы. Смотрит на меня. У меня все внутри сжимается. Я жду конца. И он вроде бы тоже чего-то ждет.

– Ну?

– Что?

– Давай уже.

– Что?! – не понимаю я. Не хочу понимать.

Он показывает глазами на нож.

О нет! Он хочет, чтобы я это сделал!

– Я не могу!

– Посмотри на меня!

Я смотрю. Внимательно. Он развалина. Тот самый Олег Папин, на которого я стремился походить, которому завидовал до умопомрачения, до черной зависти, до того страшного уровня, когда, каюсь, иногда думаешь: «Вот бы его не стало, может быть, тогда…» И этот Олег Папин превратился в развалину. А я? Он сейчас развалина, а я развалина всегда.

– Посмотри на меня! – повторяет он. – Я тоже не могу. Я уже сделал… – Он оборачивается, смотрит в угол. Слезы опять текут из его глаз. – Я не могу больше! – вдруг орет коллега.

Я вздрагиваю, я не привык к его крику. Он эмоциональный – почти всегда, но очень редко агрессивный. Агрессивных боятся, а таких, как он, любят.

– А я могу?! – возмущаюсь я.

Ведь я уже сделал самое страшное, что можно себе представить. И думал, что я в аду. Я и не знал, что мой ад только начинается сейчас…

– Пожалуйста… – просит Олег.

Он очень редко что-то просит. Тем более у меня. Он подходит, берет нож и вкладывает мне в ладонь рукоятку.

– Сделай это.

– Я не могу, – продолжаю я отказываться.

Я пытаюсь что-то объяснить, но он прерывает меня криком:

– Я знаю, что ты хочешь этого! Слюнтяй, ничтожество! Такие, как ты, всегда во френдзоне. Даже присунуть не смог бабе, которая понравилась. А я смог!

И он начал описывать смачные и одновременно страшные подробности, как он спал с Оксаной. Я знал, что он делает это нарочно, и держался до последнего. Но время идет…

Я ударил его ножом. Олег перестал говорить.

– Допустим, но что потом? Мы же договаривались. Ты сказал, что сможешь себя… А я? Я не смогу!

Я вдруг вынырнул из какого-то странного морока и увидел себя сидящим на Олеге. В руке окровавленный нож. В Олеге полно отверстий. Новые литры крови добавились к тем, что были. Вся моя рубашка в крови. Я так самозабвенно спорил с Олегом, что даже не заметил, как давно мне никто не отвечает…

Я посмотрел на результат своих трудов. Это все я сделал?! Я?!

Я отбрасываю нож. Я к нему не прикоснусь больше.

Я не мог! Я помню только один удар. А дальше… провал. Неужели это сидело во мне? Неужели он был прав? Как я буду жить с этим?

Я посмотрел на часы на стене и рассмеялся как буйнопомешанный. Я могу жить с этим минут десять от силы… А потом будет поздно уже что-то делать.

Я вожу глазами по полу. Валяется разбитый стакан. Не только мы с Олегом развалины – гостиная-кухня выглядит не лучше нас. Красные пятна пропадают, я четко вижу острый осколок возле себя. Он манит меня, и рука сама тянется к нему…