– Спасибо, Серега! – Стас смотрел, как в камине догорают дрова. Опустошение, разочарование, бессилие и равнодушие – всё перемешалось внутри, и Знаменский молча слушал, как потрескивает уголь и тихо отстукивают свой ход часы на стене. Эх, Пашка, Пашка.... Злобы на Рощина не было, было непонимание. Непонимание того, почему же они просто не поговорили? Ведь всё могло быть проще, честнее и… Вспомнился Костя. Ведь мог же тоже хотя бы попытаться понять? Был бы жив. Ведь сколько их таких, коммерсантов девяностых, начавших всё с чистого листа в двухтысячных? Хотя Роговицкий был скорее человеком восьмидесятых, начавшим всё с чистого листа в девяностых… И не шагнувшим в двухтысячные. Не осталось у него на это внутренних сил. – А помнишь Костю Роговицкого? – вдруг спросил он у Прохора.
– Этого блаженного из Питера со своими удобрениями? – спросил Прохор, доставая из пачки сигарету.
– Да. Рощин – это, оказывается, его сын.
Прохор пару секунд подержал зажжённый огонек зажигалки, как будто что-то обдумывая, затем всё же прикурил сигарету, сделал пару затяжек.
– Так это всё не просто так, это…
– Да, это месть. Он думает, что в смерти Кости виноват я. И ещё интересный факт, он не полетел с нами на подписание договора в Рим, сказал, что мать умерла. Но его мать, как оказалось, умерла полгода назад.
– То есть его что-то спугнуло… – предположил Прохоров, – или кто-то предупредил… О чём?
– Не знаю. Он мог сразу отказаться, если чего-то опасался, но отказался в последний момент…
– Значит… Его о чём-то предупредили, у него есть сообщник там, в Риме! Это уже интересно! Нужно поработать над этой версией. На переговорах в Риме много народу было?
– Да нет, переводчик, сам Валетти, да двое помощников каких-то, я не запомнил их должности.
Прохоров молча докурил сигарету, стоя у окна, бросил окурок в камин. Затем обернулся.
– Слушай, – вдруг спросил он, – а как Рощин узнал, что ты вообще знал Костю? Ты же фамилию сто лет назад сменил, ещё в Самаре.
– Всё случайно вышло, в аэропорту, в Лондоне. Там таможенники в меня вцепились, биометрию не мог пройти, болтают чего-то, а я не пойму. А Пашка-то на английском как на русском лопочет, я и позвал его… Оказалось, что у них в базе мои пальцы под двумя фамилиями вылезали, Знаменский и Звонарёв. Я через Рощина им и объяснил, что к чему, долго разбирались, даже представителя посольства вызывали.
Стас вспомнил, как помрачнел тогда Рощин. Он думал, что Пашка испугался проблем с полицией, но теперь всё становилось на свои места. Прохор подбросил дров в камин, и гостиная наполнилась золотистым тёплым светом. Было очень комфортно сидеть, смотреть на пляшущие языки пламени и молчать.
– Оставайся сегодня у меня, я постелил тебе в гостевой комнате. – Сергей налил ещё коньяка. – Стас, у тебя в распоряжении максимум неделя. Но лучше управиться с отъездом за три-четыре дня.
– Я понял.
– Телефон новый купи, сим-карту тоже, естественно, без паспорта. Картами пользоваться тоже нельзя, только наличные.
Стас кивнул. Завтра надо будет позвонить Марку. Эта мысль окончательно испортила ему настроение. Он знал, что Шатов никуда не поедет, так, может быть, и не говорить? Да и что значат проблемы Знаменского по сравнению с его, Шатова, проблемами? Надутый мыльный пузырь.
– А может, всё по-другому сложится? – медленно проговорил он. – Ведь может быть так, что будет официальное следствие? Ведь в конце концов мы же ни в чём не виноваты! Нас с Марком также обманули, как и их.
– Я думаю, сейчас они так же, как и мы, наводят справки, – предположил Прохор. – Когда будет ясно, что деньги ушли, смысл затевать расследование? Ты даже не представляешь, насколько они рациональны, – он усмехнулся. – Никто там не будет заниматься бесполезным делом. Раз невозможно вернуть деньги, надо просто наказать виновных. А я не хочу, Стас, чтобы ты был наказан ими за кражу пятидесяти миллионов, потому что наказание будет суровым. А друг детства у меня один, – закончил Прохор, глядя на огонь.
Знаменский захмелел. Приятная слабость обволакивала сознание, ничего не хотелось, клонило в сон. Видимо, давали о себе знать последние бессонные ночи.
– Мне, пожалуй, пора спать, – устало проговорил он, вставая.
– По коридору, вторая дверь налево. Там постелено, ложись отдыхай. Доброй ночи!
Прохоров остался один. Итак, этот Рощин оказался не промах. Следов практически не оставил. Но чутьё подсказывало генералу, что версия с сообщником в Риме может быть ниточкой, потянув за которую можно и достать мышку из норки. Знаменский говорил, что при подписании контракта присутствовали не более пяти человек с их стороны. Что отпугнуло Рощина в последний момент? При том, что во всех документах его фамилия, и участие в проекте очевидно. Вывод напрашивался сам собой, кто-то из присутствующих знал его в лицо и, видимо, знал не как Павла Рощина. Но кто? И кто его в итоге предупредил? Вопросов было больше, чем ответов. Нужно дождаться реакции итальянцев, а потом уже, может быть, совместно поискать этих ловких крыс. Прохор усмехнулся. Неплохо руки ребята погрели.
Он сложил фотографии в папку и убрал её в стол, щёлкнул пультом от телевизора, и на стене загорелся экран. Шёл футбольный матч «Бавария» – «Интер», генерал налил себе ещё коньяка и откинулся на спинку дивана.
ГЛАВА 26
Голова Юли лежала у него на плече, и Рощин перебирал пальцами её светлые локоны. В теле была приятная истома, сменившая выплеснутую судорожную энергию страсти. Страшно подумать, но пару часов назад он мог задержаться в терминале или попросту выбрать другой эскалатор, и Юля опять исчезла бы из его жизни, как было уже дважды. От этой мысли Павлу становилось страшно. Теперь она прижималась к его телу под белоснежной простынёй и тихо целовала его грудь.
– Как же я соскучилась по тебе, Пашка! Знаешь, я думала, что мы никогда больше не встретимся… Я ведь, дура, тогда бросила телефон в море, совсем не думая, что там вся моя жизнь! – Она говорила медленно. Говорила и чертила наманикюренным ногтем на его груди какие-то узоры. – Неделю проревела, а что толку? Мне так хотелось, чтобы ты меня сам нашёл!
Рощин закрыл глаза. Он искал. Спустя несколько дней после их ссоры в яхт-клубе Стокгольма он набирал её номер десятки раз, но слышал только механический голос оператора. Работа в Лондоне закончилась, и он вернулся в Россию. Первые два месяца были кошмаром, он перерыл все соцсети, звонил в фирму, в которой они вместе когда-то работали, но всё было напрасно.
– А почему ты сама мне не позвонила?
– Куда? Номер твой был в телефоне, а свой номер я восстановить не смогла, потому что он был оформлен ещё на мужа, но я об этом совсем забыла. – Она села, и простыня сползла с её великолепной груди. – Я так люблю тебя!
Рощин поцеловал её и обнял за плечи.
– Не уезжай тогда! Я боюсь тебя снова потерять!
– Так поехали со мной! – её глаза загорелись. – Я сейчас работаю на очень солидную компанию в Италии, там нужны такие головы, как твоя!
Рощин поднялся и надел джинсы. Потянулся за рубашкой, но передумал её надевать и опустился в кресло.
– Я должен тебе кое-что рассказать, – задумчиво проговорил он. – Сейчас! – Он расстегнул замок на портфеле и достал конверт. – Вот, почитай!
– Что это? – Юля открыла конверт и достала сложенный желтоватый лист бумаги.
– Это письмо моего отца. Он покончил собой много лет назад, почитай! – Он настойчиво кивнул на лист.
Несколько минут она читала, время от времени поднимая брови, прикусывала губу и покачивала головой. Наконец подняла глаза на Павла.
– И что…
– Понимаешь, – перебил её Рощин, – я много лет держал это письмо при себе. Много лет я хотел посмотреть этой твари в глаза, – он смотрел в одну точку, и Юля чувствовала, с каким трудом Павлу даются сейчас слова. – Я часто разговариваю с отцом и очень хочу наказать эту сволочь, которая сломала ему жизнь.
– Паш…
– Два дня назад я узнал, что работаю на этого человека…
Юля приложила руки к губам и удивлённо уставилась на Рощина.
– Да, он сменил фамилию и теперь он не Звонарёв, а Знаменский… И теперь я хочу, чтобы он потерял всё. Так же, как потерял всё мой отец. Пока не знаю, как я это сделаю, но я иначе не успокоюсь.
– А чем ты сейчас занимаешься? – спросила Юля.
– Я возглавляю проектное бюро в его строительной фирме.
Рощин взял со стола бутылку воды и наполовину её осушил. Юля обмотала тело простынёй и забрала у него остатки воды. Маленькими глотками допила и спросила:
– Ты хочешь сделать его нищим, но не знаешь как?
– Именно. Но я обязательно придумаю, – тихо проговорил Павел.
– Я в душ, не скучай, – подмигнула она и исчезла в ванной.
Рощин босиком прошлёпал на балкон и распахнул дверь. В груди бешено колотилось сердце, и он не понимал от чего. То ли это была радость от встречи с ней, то ли волнение от нахлынувших на него воспоминаний, он точно не знал. А может, не надо было рассказывать ей? Может, плюнуть на всё и уехать в Италию, работать, любить, просто жить наконец с ней? Нет. Он знал, что покоя теперь не будет, пока он будет знать, что Знаменский где-то вкусно жрёт, сладко спит и наслаждается жизнью. На деньги, украденные у отца. Как теперь быть, он не знал. Отпустить Юлю в Европу, а самому… А что самому? Плана не было, была только бешеная ненависть к человеку, которого ещё несколько дней назад он уважал и к которому даже немного привязался.