Но сетовать ей было некому – тому, кто бы знал, что она все это не всерьез, человеку, который за годы все это уже слышал-переслышал, и теперь с него как с гуся вода, потому как столь многое уже пережито вместе.

Вот чего ей действительно не хватало.

Между тем кошки, самозабвенно уплетая корм, как на уздечке вились вокруг своих кормушек, и Талья с любовью смотрела на них.

А затем в дверь постучали.

Когда она вышла из трейлера, поднялся ветер. Вот так же было и предыдущей ночью, когда стук послышался вторично, – только тогда хозяйка дверь не открыла, а осталась, кутаясь в халат, сидеть внутри на тахте. Чувствовалось, что когда стучится тот, кого за дверью нет, то лучше всего поступить именно так.

Нынче же она решила действовать по-иному. Потому-то, приняв, как обычно, ванну, Талья надела не трико с розовым махровым халатом, а платье – кремовое с вкраплениями цвета беж. Оно лежало у нее не первый год и, понятное дело, на бедрах и талии, бюсте и руках сидело теперь в обтяжку, отчего Уиллокс, вероятно, смотрелась, как танкетка в пустынном камуфляже, но это было лучшее из того, что у нее имелось.

Когда она открыла дверь, снаружи никого не было, но женщина решила: не может такого быть, чтобы к тебе в дом стучались три ночи подряд и вместе с тем снаружи в самом деле никого не было.

Услышав внизу аккуратный шорох, она увидела у себя в ногах Тилли. Ее любимица стояла и смотрела на хозяйку снизу вверх, очевидно недоумевая, с чего вдруг толстуха мама на ночь глядя покинула тепло и уют их общего гнездышка.

– Мамочка просто ждет, – объяснила Талья и нагнулась почесать Тилли за ушками. – Иди домой, я сейчас вернусь.

Кошка то ли поняла ее, то ли не очень, однако, несколько раз нюхнув воздух, повернулась и ушла обратно в трейлер.

А писательница осталась стоять. Ждать она на самом деле не так уж и ждала. Чего ждать-то?

Но не уходила.

Спустя минут десять она услышала, как ее кто-то окликает. Голос доносился слабо, как и в первую ночь. Как будто зовущий явился из невесть какой дали и так утомился, что пока этот призрачно-тихий оклик был единственным, на что он способен.

Тем не менее на этот раз голос исходил не со стороны кладбища, а с другого направления – из-за дороги, оконечность которой уходила к крутым берегам речки. Расстояние примерно одинаковое, и звучание голоса, как и тогда, доносилось вполне отчетливо:

– Тэлли-Энн.

Слабо так, как будто с придыханием. Словно бы миг смерти закинул этого страдальца в такую даль, такую темень, что у него двадцать лет ушло, чтобы вновь добраться до родимого порога. А брел он в основном пешком, местами даже на четвереньках, за исключением, быть может, лишь того отрезка, где его до Рокбриджа подкинул на своем побитом внедорожнике Джордж Лофланд – некогда, может статься, приятель и собутыльник покойного.