– Смотри, чтоб я больше не видела, как ты целуешься с девчонками.
Зомби ухмыльнулась:
– Вряд ли наказ будет выполнен.
– Похоже, у тебя завелась новая подружка, – заметила Стефани, повернулась ко мне, но ничего не сказала.
Просто смотрела. Казалось, происходящее слегка забавляет ее. Наконец она произнесла:
– Ну, Старгерл. Как ты на это смотришь?
Все взгляды устремились на меня.
– Смотрю на что?
– На то, чтобы записаться в гарем Перри.
Не знаю, сколько времени я молча просидела и прохлопала глазами как тупица, пока на помощь не пришла Пуся.
– А что такое гарем? – спросила она.
Конский Хвостик, единственная участница компании, которая осталась стоять к этому моменту, протянула руку вниз и надавила девочке на носик, как кнопку звонка.
– Гарем – это когда целой группе девочек нравится один и тот же мальчик.
Зомби приложила палец к уху Перри:
– Даже если этот мальчик – ненормальный на всю голову.
Конский Хвостик положила ладонь мне на плечо:
– Наш малыш Перри ни с кем не хочет затевать ничего на полном серьезе…
– …поэтому он общается со всей нашей компанией на полусерьезе, с каждой понемножку, – закончила Стефани.
– Перри у нас перекати-поле, – сказала Зомби. – Он ничей. Верно, Пер?
Парень не изменил своего обычного каменного выражения лица, но было видно, что ему все это нравится. Все девушки «стреляли» в меня глазами, и я задумалась, рассказывал ли он им о нашей ночи на крыше. Оставалось надеяться, что нет.
Зомби слегка ткнула его в бок:
– Давай, Пер, расскажи ей, как мы тебя прозвали.
– Сама и расскажи, – засопел тот.
– Одуван, – усмехнулась она.
– Одуван? – недоуменно переспросила я, взглянув на Перри.
– От слова «одуванчик», – пояснила Зомби.
– Да, от названия цветка, – подхватила Конский Хвостик, – который привлекает множество медоносных пчел. – А вот и мы: та-дам!
Она с ухмылкой оглядела остальных девушек, и все трое как по команде закинули на стол по одной ноге, демонстрируя лодыжки с одинаковыми черно-желтыми татуировками пчелок размером с пятицентовые монеты. Они казались временными, то есть смываемыми. По крайней мере, мне хотелось так думать.
– А Одуван, – Зомби ущипнула его за щеку, – наш цветочек.
Конский Хвостик щелкнула пальцами, указала на меня, затем на всех девушек по очереди:
– Смотри-ка… Если ты – Старгерл, Звездная девочка… то все мы вместе можем назваться «
Стефани и Зомби изобразили барабанную дробь на столешнице:
– Да!
Потом Стефани пристально посмотрела на меня:
– Она, похоже, думает, что мы шутим.
К изучению моего лица подключилась Конский Хвостик:
– Скорее, что мы врем.
Зомби снова толкнула Перри в бок:
– Разве мы врем, Одуван?
Перри поглядел на меня. Затем кивнул:
– Да, они врут.
–
– Что касается Перри Деллоплейна, то только один факт из его биографии является чистой ложью, – заметила Стефани.
Я заглотнула наживку:
– А именно?
– Он никогда не был в лагере для лиц, подлежащих исправлению. Он был в лагере… – Она с торжеством оглядела окружающих, взмахнула в воздухе руками, как дирижер, а девушки, словно подчиняясь ее команде, хором выпалили: «ДЛЯ ДЕВИЦ, ПОДЛЕЖАЩИХ ИСПРАВЛЕНИЮ!» – засмеялись и захлопали в ладоши.
Тут Пусе окончательно надоело, что ее игнорируют, и она воспользовалась поводом, чтобы встрять и показать себя. Забравшись на стол, девочка встала прямо на пустое алюминиевое блюдо из-под пиццы, откуда заявила всем и каждому:
– А у меня есть
Я встала.
– Ну, ладно. Пожалуй, хватит, – и сняла Пусю со стола. Та запротестовала. Девушки тоже.
– Тебе пора спать, – сказала я. – Пошли домой, а то твои родители меня убьют. – И под аплодисменты публики на руках понесла Пусю к двери, откуда, перевесившись через мое плечо, она успела в последний раз взвизгнуть: «Я победила!»
По дороге на Бридж-стрит нам попалась прачечная самообслуживания. Внутри сидела какая-то женщина и читала журнал. Перед ней бешено крутились два стиральных барабана. За их пластиковыми «иллюминаторами» ее белье кувыркалось… и кувыркалось… по кругу…
Совсем как я.
25 августа
Пересмешник меня не бросает. И гарема у него нет. Ему ничего от меня не надо, он ничего не требует. Он только отдает, дарит – дарит свою песню. Вот так слушаешь его целый день и начинаешь чувствовать: пересмешный – твой второй язык. Я записала, что он пел сегодня после полудня, в переводе с пересмешного на английский дословно:
«Ха-ха! Хо-хо! Хе-хе! Послушайте, что скажу. Бип! Бип! Люблю напевать, люблю напевать! Ба-ба-ба-ба-бу! Барри Манилоу[32], покажи свою силу! Хей-хей! Все собрались, иди скорей. Ха-ха-хо-хи-я! Ну разве не душка я? Га-га! Где наша ватага, ну где же ватага? Хны-хны! Да кому они нужны? Бабабабабо-бабабабаба! Я слышал птицу-кошку! Вот слушай: мяу-мяу! Я заткнул их за пояс, да? Карнеги-холл по мне плачет, от зависти плачет. А вот,
29 августа
Первый день школьных занятий. Мне пришлось уйти с должности садового парикмахера. А Пуся пошла в первый класс. Искренне надеюсь, что ее учительница успела хорошо отдохнуть за лето.
Дети, которые ходят в обычную муниципальную школу, учатся по полдня. Со мной, на домашнем обучении – другая история. Мама ни в какие «полдня» не верит и не одобряет их. «Либо ты используешь день целиком, либо он потерян, – говорит она. – Неужели образование – такая страшная штука, что получать его надо урывками? Неужели никого не волнует, что у него отнимается половина полезного времени?»
Наверное, отсюда и тема моего первого поэтического задания в новом учебном году.
Поход: Часы стоят по кругу циферблата,
Поход:
Часы стоят по кругу циферблата,
Мама от этих строк пришла в восторг. Прицепила листок с ними на холодильник. Потом сказала:
– Подожди, – и вышла. Вернулась с наручными часами и молотком. Мы вышли во двор. – Хочешь это сделать? – спросила мама.
– Да, – ответила я.
Я положила часы на нижнюю ступеньку крыльца и ударила по ним молотком. Стекло треснуло – но не более того.
– Смотри, как надо. – Мама взяла у меня инструмент. Размахнулась им на манер Пола Баньяна[33]. Молоток со звоном опустился. Часы разлетелись на кусочки. Минуты разлетелись во все стороны, как мухи.
Со своими часиками я сделала то же. Мы смели осколки на садовый совок и закопали их. Потом поснимали в доме все настенные циферблаты и выкинули в мусорное ведро.
– Но ведь Календарный холм мне разрушать не нужно, верно? – спросила я.
– Нет, – сказала мама. – Он показывает истинное время.
30 августа
Теперь мой предрассветный путь к холму освещают фонари над крыльцом не только дома Кантелло, но и еще двух домов. Удивительно.
1 сентября
Я разрезала пополам апельсин.
В дальнем конце заднего двора у нас врыт огромный мангал для барбекю, который достался нам вместе с домом. Мы им еще ни разу не пользовались. Он выложен из кирпича. Верхний ряд достает мне почти до макушки. Туда я и положила половинку апельсина разрезом вверх.
3 сентября
Сегодня Марджи сама подметала пол.
– А где Эльвина? – спросила я у нее.
Она вздохнула, опершись на метлу, и покачала головой:
– Я ее уволила.
(Неужели «уволить» можно даже с работы, где платят пончиками?)
– Что случилось?
– Она опять сцепилась тут с мальчишками. Я ей уже тысячу раз говорила не тащить свои отношения ко мне в заведение. Предупреждала: еще хоть раз они тут появятся – я тебя выгоню.
– Та еще штучка, – заметила я.
– Да уж, не говори… – Марджи вдруг пристально посмотрела на меня. – Слушай… а тебе нужна работа?
– Не такая.
–
– Я слишком люблю эти пончики, чтобы находиться среди них целый день, – ответила я. – Если бы я здесь работала, постоянно нюхала и пробовала бы их, то они потеряли бы для меня свой чудесный дух. Хочу, чтобы мое сердце трепетало от волнения всякий раз, когда я сюда вхожу.
Она поглядела на меня как на дурочку и пожала плечами:
– Ладно, как знаешь, – и продолжила подметать.
А я подумала о Бетти Лу. Кто теперь станет приносить ей пончики по понедельникам? Я задала этот вопрос Марджи.
– Все останется по-прежнему. Уж Бетти Лу я никогда не обижу. Когда я прогнала девчонку, она сказала, что все равно будет приходить по понедельникам и забирать для нее кулек. Я согласилась.
«