Я встала перед задней стенкой. Некоторые из собравшихся по-прежнему смотрели в другую сторону, на восток, так что пришлось позвать:

– Обернитесь сюда! То отверстие сожмет первый свет новой зимы в лучик, который упадет… – тут я набрала воздуха в легкие и показала:…вот сюда.

Затем сделала шаг в сторону – и всё. Минувшей ночью, после разговора с Арчи, я решила не устраивать вообще никаких представлений и церемоний. Не надевать никакой специальной одежды. Не петь. Не танцевать. Уже готовое стихотворение порвала. Пасленовый венок и укулеле оставила дома. Не наряжать крысу в собачку. Пусть природа говорит сама за себя.

Прокручивая опять и опять в голове события того утра, я даже не могу решить, что стало для меня самым ярким, самым захватывающим моментом – сам восход или то, что ему предшествовало. Я тихонько стояла у края палатки рядом с Арчи. Прямо передо мной располагались санки Бетти Лу. Никогда раньше не думала, что огромная толпа может хранить такую звенящую тишину. В ней не просто отсутствовали звуки. Она была наполнена ощущением чего-то грандиозного. Предвкушением. Благоговением. Все вместе мы созерцали голую стену палатки – словно занавес, который вот-вот должен подняться, открывая нам сцену, – а на самом деле сам должен стать сценой; мы смотрели, ожидали – и такого порыва чистого ожидания мне никогда прежде не приходилось переживать. Мига, когда это случилось, я вовсе не ощутила. Просто – вот, его еще не было, а теперь он тут: длинный тонкий «стебелек» света толщиной с Пусино запястье, тоненький золотой дар светила, преодолевший на своем пути 150 миллионов километров для того, чтобы порадовать нас идеальным сверкающим кругом на полотнище из «Черной кости». Позади меня раздались восхищенно-приглушенные «ахи». Очертания сияющего кольца расплылись, потому что мои глаза наполнились слезами.

– Ох ты, боже мой, – всхлипнул чей-то голос.

– Как прекрасно! – тихо воскликнул другой.

Многим из нас достаточно было просто руку протянуть, чтобы дотронуться до золотого стебля. Но никто не осмелился.

Я почувствовала какой-то рывок. Это Бетти Лу, развернувшись назад, схватила меня за руку и потянула к себе. Я наклонилась.

– Спасибо, – прошептала она. Арчи взял меня за другую руку.

По другую от нас сторону луча возникло какое-то движение. Это Перри сделал шаг вбок и стал тянуть к нему маленькую сестренку – до тех пор пока краешек голубого одеяла не разрезал золотую линию. А парень все продвигал крошечное тельце вперед, и наконец кругляш с солнечными лучиками, приколотый к тому же одеяльцу, наложился в точности на круг света. Они совпали идеально. И дитя, широко распахнутыми глазенками взирая на толпу, казалось, понимало: происходит нечто исключительное. Перри немного подержал Клариссу в этом положении, украдкой посмотрел на меня, кивнул, улыбнулся и возвратился с драгоценным свертком на свое место.

Затем лучик начал расслаиваться, а солнце, поднявшись над горизонтом, залило мир ярким светом. Но люди все стояли, не двигаясь, и наблюдали, как золотой круг бледнеет и расплывается по полотнищу «Черной кости». «Как после фильма, такого захватывающего, что публика не расходится, а сидит и в немом восторге взирает на бегущие титры даже после того, как включили электрические огни», – подумала я. Простая и обычная фраза «Наступил новый день» словно вдруг обрела особенный смысл.

Спустя какое-то время аудитория все же начала потихоньку распадаться на отдельные группы и рассасываться в направлении своих машин и велосипедов. Иногда тут и там раздавались шепотки, но не слишком часто. Многие прикладывали платки к глазам. Меня обняла миссис Хаффелмейер. А также Чарли и многие другие. Пуся с Эльвиной немного попререкались из-за оставшихся солнышек-кругляшей. Затем мой взгляд обнаружил старшую девочку уже по другую сторону заснеженного поля. Она шла за светловолосым мальчиком. Протянула руку и… Только не это! – мысленно вздохнула я, но в следующую секунду расплылась в улыбке. Она не ударила его, а только легонько дотронулась до плеча и резко убрала руку. Эльвина исполнила ритуал Ку. Парень обернулся посмотреть, что случилось, но выражения его лица мне не было видно.

– Смотри, Старгерл! – позвала меня Пуся.

На ручках у нее покоилась маленькая Кларисса. Перри посматривал на них с беспокойством, но Нива широко и блаженно улыбалась, держа под руку Айка.

– Теперь ты! – взвизгнула Пуся и кинулась ко мне.

– Стой на месте! – крикнула я.

Клариссин брат дернулся за ней, но я подоспела первой и перехватила дитя. И никогда в жизни мне не приходилось видеть выражения такой глубокой благодарности на человеческом лице, как в тот момент у Перри. Я немного поболтала с Клариссой, мы познакомились поближе и договорились скоро увидеться вновь. Потом они всей семьей удалились. Ко мне еще подходила мама Арнольда Рита – вернуть Корицу. В общем, когда я опять огляделась вокруг, никого на холме уже не осталось, кроме Арчи, моих родителей и Пуси.

Нет в мире вида более печального, жалкого и бесполезного, чем истекший календарь. Папа стал вытаскивать из земли палаточные шесты и сматывать веревки. Мама подошла ко мне, широко распахнув руки.

– Господи, ты у меня такая молодец!

Она обвила меня руками, и я не выдержала. Разрыдалась. И сама этому удивилась. Я не чувствовала, как подкатывают слезы. А теперь не могла остановить их, они лились и лились сплошным потоком. И, что занятно, никто не стал меня успокаивать. «Отлепившись» от мамы, я побрела по снегу в поле и все плакала, плакала. Но не успела я уйти далеко, как в руку мне скользнула детская ладошка. Пуся, конечно, еще слишком мала и не могла понять, что со мной творится (господи, я и сама этого не понимала!), но все же как-то ощущалось: мы с ней на одной волне. Она молчала, просто шла рядом вперед, к линии горизонта на западе, туда, где солнце должно окончить свое сегодняшнее короткое путешествие. Когда мы повернули назад, полотнища из «Черной кости» были уже свернуты. Последний шест от палатки упал на наших глазах.

24 декабря

Арчи сегодня уехал домой. Не хотел оставлять сеньора Сагуаро в одиночестве на Рождество.

Вчера мы опять проговорили допоздна. Где-то на третьей трубке с вишневым табаком он сказал:

– Знаешь, отчего ты тогда заплакала?

– И да, и нет.

– То есть по многим причинам?

– Да.

– Но у одной из этих причин…

– Да.

– …есть имя.

Я подняла на него глаза:

– Да.

Арчи извлек из кармана рубашки небольшой согнутый конверт:

– Это он просил меня передать тебе. Он все знал о твоем солнцестоянии – от меня и твоей подружки Дори Дилсон. И просил вручить тебе письмо, только когда все закончится. Не хотел, чтобы ты отвлекалась. Может, это и неправильно, но я решил сделать так, как он велел.

Профессор пожал плечами и сунул мне конверт.

Я уже собиралась рывком вскрыть его, но побоялась разорвать и само письмо. Так что вооружилась острым столовым ножом. Но и тут не доверилась себе – протянула нож с конвертом Арчи:

– Можешь ты? Только осторожно.

Он аккуратно надрезал конверт и вернул мне. У меня дрожали руки. Внутри оказался один-единственный листок бумаги, белый, маленький, сложенный вчетверо – так складывают письма маленькие дети. На нем заглавными печатными буквами, ярко-синим жирным маркером было выведено одно слово:

«ДА».

Мое сердце взмыло к небесам. Значит, ты все-таки слышал меня, милый, о, мой милый Лео! Слышал, как каждый четверг на рассвете, сидя, обернувшись к западу, с закрытыми глазами на Календарном холме, я отправляю тебе свой сигнал, свой вопрос: Встретимся ли мы когда-нибудь снова?

Ты получил его. Я знала, я чувствовала – не можешь не получить. И вот ты ответил.

– О, нет, только не начинай опять, – взмолился Арчи, но в шутку.

Ведь он видел, что теперь из моих глаз текут слезы радости. Я рассмеялась и описала ему весь свой ритуал. Корица тем временем подгрызала края твоего «ДА».

2 января

И Рождество, и Новый год на сей раз промелькнули для меня незаметно, как в тумане. Сам догадайся почему.

В последние дни я постоянно грежу наяву. Совершаю длинные прогулки и поездки на велосипеде. Еще один, последний, раз ходила на холм. Теперь он выглядит обыкновенным. Ничем не примечательное поле на ничем не примечательной возвышенности. Постояла на вершине – там, где был вкопан крокетный колышек. Попыталась заново пережить волшебство того утра, но не получилось. Зато я ощутила нечто иное – незримое присутствие людей, пришедших тогда. И внезапную привязанность к ним. Я до сих повсюду в городе встречаю их с кругляшами в форме солнца на куртках и пальто. Марджи заказала еще партию таких же и выдает по одному каждому, кто заказывает дюжину пончиков.

Ничего у нас не изменилось, и при этом изменилось все – в некотором труднообъяснимом смысле. Пуся по пять раз на дню умоляет позволить ей разрезать меня пополам – ей на Рождество подарили набор фокусника. Эльвине исполнилось двенадцать. Я преподнесла ей на день рождения куклу. Мама сшила для этой куклы два наряда – вечернее платье и каратистское кимоно. Арнольд все так же ежедневно шаркает взад-вперед по городу в надежде, что его найдут. Чарли в красно-желтом клетчатом шарфе сидит и разговаривает с Грейс.