Приготовление пищи длится теперь ещё дольше. Кто-то толчёт галеты, повар кладёт порцию пеммикана во внешний котёл, уже наполовину наполнившийся талой водой. При первой возможности мы стараемся сменить дневную обувь на ночную — носки из верблюжьей шерсти и финнеско. В тусклом свете свечи внимательно осматриваем ноги — нет ли обморожений.

По-моему, проходит не меньше часа, прежде чем мы можем поднести ложку ко рту; за пеммиканом следует горячая вода, в которую макают галеты. На ленч у нас чай и галеты; на завтрак пеммикан, галеты и чай. Скудость рациона объясняется тем, что мы не могли позволить себе роскошь иметь больше трёх мешков с провизией; и с этими-то мы хлебнули горя — завязки у них что проволока. Но и они бледнеют рядом с завязками от двери палатки, которые надо затягивать туго, особенно при сильном ветре. В первые дни мы очень старались перед погрузкой стряхивать с палатки иней, теперь не до того.

Вот до ног доходит тепло от съеденной похлёбки, умножаемое предусмотрительно надетой ещё до ужина сухой обувью. Осторожно растираем отмороженные места. Затем начинаем влезать в спальные мешки.

Мешок Боуэрса точно по нему, хотя, может, чуть маловат для пухового вкладыша. У Бёрди, по-видимому, необычайно большой запас внутреннего тепла: и Билл, и я постоянно обмораживали ноги, Бёрди — ни разу. Спит он, не берусь сказать точно — сколько, но, во всяком случае, намного больше нас, даже в последние дни похода. Когда фактически всю ночь не можешь глаз сомкнуть, слышать его храп — одно удовольствие. На протяжении всего похода он неоднократно выворачивал свой спальник наизнанку и вытряхивал из него снег и ледышки, предохраняясь таким образом от сырости.

Процедура, требующая недюжинной сноровки: вывернуть мешок, причём действуя молниеносно, можно лишь в тот самый миг, как ты из него вылез, иначе он мгновенно заледенеет.

Выходя ночью из палатки, мы опрометью кидались назад, чтобы спальник не успел затвердеть. Впрочем, так бывало, конечно, лишь при самых больших морозах.

Поджечь наши спальные мешки не так-то просто — и мы смело вставляем в них зажжённый примус, чтобы ускорить процесс оттаивания, однако толку мало. На пути туда мы по утрам жгли примус ещё находясь в мешках, вечерами также не гасили его, пока не влезали в них или, в худшем случае, пока не раскрывали клапан мешка. Но сейчас у нас нет керосина для подобных излишеств, только в последние день-два можно так себя побаловать.

Думаю, что даже тяжело больному вряд ли бывает хуже, чем было нам в спальных мешках, в которых мы тряслись от холода до боли в спине. Мало того, на обратном пути за ночь руки в мешках приходили в плачевное состояние: спать приходилось в варежках и полуварежках, из ледяных они превращались в мокрые, соответственно и руки становились, как у прачек, — белые, влажные, все в морщинах. Начинать с такими руками рабочий день — чистое горе. Нам очень хотелось иметь для рук и ног несколько мешков сеннеграсса, обладающего великим достоинством — из него вытряхивается влага; но этого богатства хватило лишь для наших многострадальных ног.