На следующую ночь мороз достиг -66° [-54 °C]; мы вернулись в безветренную бухту Барьера с её низкими температурами, рыхлым снегом, туманами и дымками, с большими участками оседания наста. В субботу и воскресенье, 29-го и 30-го, мы, как всегда обледеневшие, брели с раннего утра до позднего вечера по этой снежной пустыне, радуясь тому, что скала Касл на глазах растёт. Изредка то поднимался ветер, то ложился туман, но ненадолго. Силы наши убывали, только сейчас мы понимаем, как тогда ослабли. И тем не менее мы медленно, но верно продвигались вперёд, делая 4,5, 7,25, 6,75, 6,5 и 7,5 мили в день. А на пути туда, применяя челночный способ, не могли одолеть за день больше 1,5 мили на этом отрезке пути. Заранее боялись его, он же оказался намного лучше, чем в тот раз: снег стал менее рыхлым и зернистым, лучше были заметны участки оседания — это такие участки, где наст проваливается под ногами. Обычно они занимают площадь около 20 ярдов; только ступишь ногой на его край — и верхняя ледяная корка оседает в пустоту на два-три дюйма с тихим звоном, который сразу настораживает: нет ли поблизости трещин? Сейчас мы пересекали местность, где такие участки попадались часто. Один раз, пока Билл разжигал в палатке примус, я провалился ногой в проделанную мною же яму. Это вызвало значительное оседание: сани, палатка со всем её содержимым и мы сами опустились примерно на фут, вызвав перезвон, который разнёсся на много миль вокруг.

Мы долго прислушивались, минуты три, не меньше, пока не начали замерзать.

На ходу мы время от времени останавливались, прямо в упряжи, уронив поводья в мягкий снег. Стояли, тяжело переводя дыхание, прислонившись спиной к поклаже — наваленному горой смёрзшемуся снаряжению. Ветра не было, лишь изредка проносились лёгкие его дуновения; дыхание, вырываясь изо рта, превращалось с потрескиванием в изморозь.

Разговоров никаких, только самые необходимые замечания.

Уж не знаю почему не замерзал язык, но зубы с удалёнными нервами у меня раскалывались на части. Так мы шли после ленча часа три.

— Как ноги, Черри? — интересуется Билл.

— Очень замёрзли.

— Так и должно быть. У меня тоже.

Бёрди никто не спрашивал: с первого до последнего дня похода у него на ногах ни одного обморожения.

Полчаса спустя, продолжая идти, Билл повторяет вопрос.

Я отвечаю, что совершенно не чувствую ног. У Билла одна нога ещё сохраняет чувствительность, но вторая онемела.

Пора ставить лагерь, считает Билл. Впереди ещё одна ужасная ночь.

Мы освобождаемся от упряжи, Билл же прежде всего снимает меховые рукавицы, бережно расправляет смёрзшиеся мягкие части (хотя вообще-то их не так легко разгладить на воздухе) и кладёт на снег перед собой — этакие две чёрные точки. Его настоящие рукавицы пропали, когда разлетелась крыша, эти же, тонкие, из собачьего меха, предназначены служить лишь вкладышами; красивые и приятные поначалу на ощупь, они годятся, пока сухие, для того чтобы, например, закручивать винты теодолита, но для ремней и завязок это слишком тонкая вещь. Но без них Билл и вовсе пропал бы!