Таким образом, «странная» на взгляд некоторых неспециалистов делопроизводственная атрибутика записки А. Н. Шелепина полностью объясняется делопроизводственной практикой ЦК КПСС 1950—1960-х гг. и соответствует другим архивным документам той эпохи, что является дополнительным подтверждением подлинности документа.

В описании А. Н. Шелепиным катынского преступления есть неточности, при анализе которых необходимо всегда помнить о двух ключевых моментах. Во-первых, у него была сугубо практическая задача — избавиться от конкретных ненужных дел, а не точно изложить/расследовать всю катынскую историю. Во-вторых, он, как сам упоминает, был всего лишь несколько месяцев на посту, детальных сведений «из первых рук» о катынском деле не имел, специалистом по документации о военнопленных и узниках тюрем не являлся. Сведения он черпал, в частности, из выписки из постановления Политбюро от 05.03.1940 о расстреле военнопленных и узников тюрем, посланной ему 27.02.1959, и из протоколов тройки, которые хранились в КГБ.

Утверждение А. Н. Шелепина, что кто-то подложил ему записку на подпись, выглядит маловероятным и, скорее всего, является защитным маневром — он явно имел «независимую» информацию о катынском деле, как свидетельствует посланная ему выписка. Да и маловероятно, что такой текст сочинен архивистом КГБ. Поэтому, вероятнее всего, он продиктован самим А. Н. Шелепиным. Информация о конкретных деталях расстрельной операции могла бы быть им получена, если бы на то была надобность — можно было бы опросить старых сотрудников. Но он не собирался решать задачу катынского дела, поэтому ограничился сжатым изложением информации — и при этом допустил ошибку: написал о расстреле в т. ч. и в Старобельском и Осташковском лагерях военнопленных, тогда как в них самих военнопленных не расстреливали. Но точность в таких деталях и не была важна в контексте поставленной задачи.

То же можно сказать о том факте, что А. Н. Шелепин назвал «учетными» все дела, хранившиеся в архиве. Строго формально, у узников тюрем и не могло быть «учетных» дел — только у военнопленных. Как уже было указано, председатель КГБ не был специалистом по этому вопросу и не должен был ориентироваться в таких тонкостях — неформальное название «учетные дела» могло подходить, с его точки зрения, по смыслу для описания более 21 тыс. дел с учетными материалами (существование которых, как мы видели, подтверждается другими документами). Во-вторых, возможно, он ошибочно считал вообще всех расстрелянных изначально пленными или интернированными (на что намекает буквальное прочтение текста). Понятно, что сам А. Н. Шелепин не проверял более 21 тыс. дел на принадлежность их военнопленным или арестованным. Для поставленной задачи это было совершенно неважно.