Философия смерти объединяет национализм и революционный марксизм

Философия смерти объединяет национализм и революционный марксизм

Николай Бердяев уже во второй половине тридцатых годов прошлого века обратил внимание, что эти две, на первый взгляд, враждующие идеологии роднит и антигуманизм, и антидемократизм, и, конечно же, болезненная жажда разрушения и смерти. У большевиков, у Ленина «право индивидуальной свободы» уступает интересам трудящихся. У Гитлера «право индивидуальной свободы должно отступить на задний план перед обязанностью сохранения расы»[144]. Бердяев обращал внимание, что для Ленина как большевика характерно и отсутствие веры в человека, веры в первенство «духа и свободы», характерна ненависть к свободе, то есть все то, что появится позже у национал-социализма.

И, конечно, ничто так не сближало национал-социализм с большевизмом, как откровенная ненависть к «западной демократии» и традициям парламентаризма. Парламентаризм для Гитлера – это «самое грязное внешнее проявление» демократии «современного Запада»[145]. «Грязи» парламентаризма Гитлер вслед за Лениным противопоставляет вооруженное восстание, «диктатуру». Конечно, когда Гитлер писал свой «Майн кампф», у него не было перед глазами текста ленинских работ, посвященных разработке теории вооруженного восстания, изучению качественных отличий революционной партии от парламентской, реформистской. Но когда читаешь рассуждения Гитлера на заданную тему, не устаешь поражаться революционному родству воззрений этих политиков. У Ленина – диктатура во имя победы пролетариата. У Гитлера – диктатура во имя победы нации. Ленин переступает через «право», «закон» во имя величия пролетариата, Гитлер – во имя «величия нации». Гитлер борется с католической партией точно так, как Ленин боролся с оппортунизмом меньшевиков. «Такие люди (речь идет о католической партии. – А. Ц.) выскажутся против всякой политики национального восстания только потому, что восстание предполагает насильственное устранение пусть хотя бы самого плохого и вредного правительства. Как же, ведь это было бы преступлением перед „авторитетом государства“. А в глазах такого жалкого фетишиста „государственный авторитет“ является не средством к цели, а самоцелью. Такие герои… с негодованием выскажутся, например, против попытки диктатуры… На том единственном основании, что для таких чудиков закон демократии более священен, чем великая нация»[146]. Бердяев уже тогда обращал внимание, что фашистские «перевороты» сближала с большевистскими прежде всего ставка на революционное насилие, жажда гражданской войны, полной и окончательной победы над противником. Антитеза «жизнь или смерть» характерна и для большевиков, и для фашистов. Конечно, писал Николай Бердяев, «ленинизм не есть… фашизм, но сталинизм уже очень походит на фашизм»[147]. И, действительно, тоталитаризм Гитлера, основанный на «диктатуре миросозерцания», уже до деталей повторял диктатуру Сталина, основанную на «единственно верном марксистско-ленинском учении»[148]. Иезуитское «цель оправдывает средства», конечно же, роднило национал-социализм с большевизмом. Национал-социализм и большевизм были коллективистскими идеологиями.