Да, принципиальное отрицание необходимости сострадания, жалости к тем, кто был распят на древе истории, делает Константина Леонтьева предшественником Ницше. Но ведь, как я пытаюсь доказать, еще больше он, Константин Леонтьев, был идейным предшественником русского коммунизма. И сам факт, что Константин Леонтьев проповедовал изуверство во имя мистики религиозных целей, а марксисты – во имя победы коммунизма, не отменяет исходного глубинного аморализма этих учений.

Тем более не следует забывать, на что обращал внимание у нас в России Сергей Булгаков, что на самом деле учение Карла Маркса о мистическом предназначении пролетариата является своеобразной интерпретацией ветхозаветного древнеиудейского мессианизма. Конечно же, учение о пролетариате как о «сердце и совести истории» было повторением ветхозаветного учения о богоизбранности еврейского народа. Конечно же, учение о пролетарской революции как «устойчивой» необходимости перехода от «предыстории» человечества к его подлинной истории является повторением зловещей стороны апокалипсических предсказаний, которые так любил цитировать Константин Леонтьев, особенно слов Христа о том, что «надлежит всему быть», и «восстанию народа на народ», и «гладу, мору и землетрясению».

На самом деле Карл Маркс, породивший учение об исторической миссии пролетариата, был такой же «религиозный тип», как Константин Леонтьев, и, точно как он, отличался ветхозаветным сопереживанием человеческой истории. На самом деле все, с чем боролся Константин Леонтьев как философ, такие «чувства, как любовь, непосредственное сострадание, вообще теплая симпатия к человеческим страданиям», были чужды Марксу просто как человеку, ожидающему конца мира, в котором он в том числе живет, гибели капитализма. Константину Леонтьеву не жалко тех миллионов, которым не суждено спасение на небесах; Карлу Марксу, как обращал внимание Сергей Булгаков, не жалко, он даже презирает тех, кто «испорчен» капитализмом. Любовь к «дальнему», несуществующему человеку оборачивается для Карла Маркса нигилистическим отношением к «ближнему»[221].

И, как это ни парадоксально, учение Карла Маркса о пролетариате как избранном классе сродни тому, что Николай Бердяев называл аристократизмом Константина Леонтьева. Карл Маркс просто на место аристократов, избранных в феодальном обществе, поставил новых избранных, а именно пролетариат. Все это – разновидности того же самого социального расизма, который отличает подлинных людей от неподлинных. И не надо думать, обращал внимание Николай Бердяев, что на этот раз избранных, обладающих подлинной человечностью будет намного больше, чем у Константина Леонтьева. Демократии, говорил Николай Бердяев, у марксистов не больше, чем у феодалов. Ведь для них, писал Бердяев в работе «Демократия, социализм и теократия», «избранным» классом, аристократией нового общества является не просто рабочий, а «лишь избранная часть пролетариата», обладающая пролетарским сознанием и социалистической «волей». А «всех» остальных рабочих, обращал внимание Николай Бердяев, всех тех, «которые не осознали идеи пролетариата», которые не обладали «истинной социалистической волей», русские коммунисты, большевики уже лишили права быть полноценными гражданами нового общества, лишили «права на изъявление воли и направление общественной жизни»[222].