И получается, что «изуверство» Константина Леонтьева, его принципиальный отказ от осуждения насилия в истории, от сострадания к мукам человеческим, и учение о классовой морали марксизма, оправдывающее право на насилие над представителями эксплуататорских, отживающих классов, имеют одну и ту же философскую основу. И этой основой является разновидность социального расизма, отрицающая основы европейского гуманизма, отрицающая моральную самоценность каждой, абсолютно каждой человеческой личности, независимо от ее сословной, этнической принадлежности.

И обращает на себя внимание, о чем, наверное, я напомню впервые, что и Карл Маркс, и, казалось бы, далекий от него по происхождению и по сопереживанию жизни и мира Константин Леонтьев практически одними и теми же словами выражают свой протест против гуманистического учения о человеке, оправдывая свое право отделять избранных и посвященных от неизбранных. Для Константина Леонтьева современный ему европеец вообще не человек. А потому он «постичь не может, за что можно любить современного человека», к чему призывал Федор Достоевский в своей речи о Пушкине. А «гуманизм», гуманность для него вообще есть зло, ибо «гуманность простая хочет стереть с лица земли… полезные нам обиды, разорения и горести…» И все потому, настаивает Константин Леонтьев, что без «горя, страданий, разорений» невозможно «посещение человека Богом»[223].

Николай Бердяев, на мой взгляд, прав, когда выводит изуверство, исходный аморализм Константина Леонтьева и его бунта против европейского гуманизма, против лежащего в основе его поклонения человеку как человеку, из гуманистического признания исходной самоценности каждой человеческой личности, абсолютно каждой человеческой жизни. И действительно, Константин Леонтьев был раздражен тем, что «европейская мысль поклоняется человеку потому только, что он человек. Поклоняться она хочет не за то, что он герой или пророк, царь или гений. Нет, она поклоняется не такому особому и высокому развитию личности, а просто индивидуальности всякого человека и всякую личность желает сделать счастливой, равноправной, покойной, надменно-чистой и свободной в пределах известной морали. Это-то искание всечеловеческой равноправности и всечеловеческой правды, исходящей… от того, что философы зовут личной, автономной нравственностью, это-то и есть яд, самый тонкий и самый могучий из всех столь разнородных зараз, разлагающих постепенным действием своим все европейские общества»[224].

Но сегодня важно учитывать и то, что Карл Маркс начал создавать свое мировоззрение, идеологию диктатуры пролетариата с бунта против «поклонения человеку потому только, что он человек». Правда, атеист Карл Маркс, в отличие от якобы христианина Константина Леонтьева, отдает себе отчет, что европейская политическая демократия, признание морального равенства людей имеет христианское происхождение. Но он ее, буржуазную демократию, критикует за то же, за что позже будет ее критиковать Константин Леонтьев, за то, что она уравнивает неравных в своей социальной, как он считал, исторической значимости людей. Различие состоит только в том, что, с точки зрения Константина Леонтьева, нельзя уравнивать в правах на человечность царя с пастухом, а Маркс настаивал, что нельзя уравнивать в правах на человечность промышленного рабочего, который, с его точки зрения, является «социальным разумом и социальным сердцем общества»[225], с человеком, «испорченным всей организацией нашего (буржуазного. – А. Ц.) общества». Отсюда и поразительное сходство бунта Карла Маркса против христианского поклонения человеку просто как человеку с тем, что позже будет писать о пагубности европейского поклонения личности как личности, поклонения моральной автономии личности Константин Леонтьев. Разница между ними состоит только в том, что атеист Карл Маркс осознает христианское происхождение поклонения человеку как человеку, как творению божьему, а православный Константин Леонтьев сводит его целиком к грехам гуманизма. «Политическая демократия является христианской постольку, – настаивал Карл Маркс, – поскольку в ней человек – не какой-либо отдельный человек, а всякий человек, – имеет значение как суверенное, как высшее существо, но этот человек в его некультивированном, несоциальном виде, человек в его случайном существовании, каков он есть, человек, испорченный всей организацией нашего общества, потерявший самого себя, ставший чуждым себе, который еще не есть действительно родовое существо»[226]. Кстати, уже позже Федор Степун обратит внимание, что на самом деле не понимал христианского происхождения так называемой «буржуазной демократии», не осознавал христианского происхождения поклонения человеку как человеку не только Константин Леонтьев, но и его критик Николай Бердяев, «много издевавшийся над мещанством Запада»[227]. «Трагедия русской публицистики – от Герцена до Горького, от Леонтьева до Бердяева, – писал Федор Степун, – состояла в том, что она, много издевавшаяся над мещанством Запада, никогда, к сожалению, с достаточной остротой не отделяла мещанства от демократии и тем самым много повредила правильному пониманию духовной сущности демократического принципа. <…> Самое поверхностное знакомство с историей с неоспоримой ясностью устанавливает, что корни демократии – религиозные корни Реформации, корни мещанства – рационалистические корни позднего просвещенства. Даже такой мыслитель, как Локк, обосновывает демократию совершенно религиозно: человек принадлежит Богу и потому не может отдать себя в полное распоряжение другому человеку, ни взять другого в распоряжение. В качестве „Божьей собственности“ человек имеет „право распоряжения своею волею, лишь на время доверить другому, свободно избранному им человеку“, но навсегда подарить себя другому он не может, ибо он искони принадлежит не себе, а Богу»[228].