Честно говоря, меня самого удивило, почему все-таки я так глубоко душой и мыслями с самого начала во всей этой историей с немощной Лизой погрузился в страдания чужой дикой кошки. Может быть, от собственного страха перед смертью, от недостатка веры в загробную жизнь. Москвичка Аня, которая называет себя экстрасенсом (она смотрит за квартирой, которую я снимал на Кипре), в конце концов прониклась моими болями и разрешила мне после лечения в больнице поселить Лизу в доме. Но, одновременно, сочувствуя мне, она все-таки сказала, что я потерял контроль над собой, и это вызвано какой-то глубокой депрессией. Я с ней не согласился. На мой взгляд, возможно неадекватная открытость человека к бедам животного, тем более человека, который на протяжении всей своей жизни занимался политикой, наверное, идет от желания переключиться на какой-то другой, непривычный для себя мир. На мой взгляд, это какой-то мой, особый способ внутренней эмиграции, которым снова заболела российская интеллигенция. Когда уже нет смысла эмоционально реагировать на бесконечные абсурды нашей посткрымской России, когда начинаешь понимать, что по разумному, по-человечески Россия жить не может, остается перенести свой взор на животных, которые рядом с тобой и которым действительно ты чем-то можешь помочь. Это просто мой особый, естественный, идущий от души тип благотворительности. Хотя, честно говоря, все это мое желание кормить бездомных кошек, помогать им вызывает какой-то инстинктивный протест у многих моих русских соседей. Но я им отвечаю, что животные, в отличие от людей, куда более благодарные, куда более способные ответить любовью на любовь. Уже позже я осознал, что поддерживали мои усилия спасти эту больную кошку люди демократически настроенные, если не «западники», то, по крайней мере, критики Сталина и его преступлений. Но, как это ни парадоксально, мои соседи, мечтающие вернуться во времена СССР, мне упрямо говорили, что дикую кошку не надо кормить, ибо ее задача состоит в том, чтобы идти в кустарники и ловить опасных для нас змей.

В то утро, когда мне открылась правда просьбы Лизы пустить ее в квартиру, я проснулся от сознания своей неспособности где-то пристроить ее, больную, на месяц, до тех пор, когда я в начале августа снова вернусь на Кипр. Взять ее в Москву я не мог, ибо ее, больную, просто не впустили бы в Россию. Но я почему-то верил до последнего момента, что она обязательно выздоровеет, и на то у меня были основания, по крайней мере, еще вчера вечером, вопреки приговору врачей, она ходила за мной по комнате, немного поела сваренной мною курицы, выгибала свою спину, чтобы я ее погладил, выясняла отношения со своими братьями, которых я, конечно, тоже пустил в гостиную. И самое главное, в ее глазах появился какой-то блеск, что-то жизненное! Она толкалась, как раньше, со своими братьями у моих ног, когда я открывал холодильник, даже попросила у меня кусочек сыра, которым я перебивал себе аппетит, работая над очередной статьей о причинах «левизны» позднего Бердяева. Поэтому, как я уже сказал, проснувшись утром, я отрабатывал мысленно очередные варианты ухода за больной Лизой на месяц. Но когда я, поднявшись с постели, вошел в гостиную, я увидел, что Лиза точно решила освободить меня от всех хлопот, связанных с устройством ее жизни без меня. Она лежала на том же месте, где я ее видел вечером, перед сном, откинув назад голову, закрыв глаза, вытянув лапы вперед и почему-то пропустив свою заднюю лапу поперек своего тела. И только слабое движение живота от ее дыхания дало мне понять, что она еще жива, что она все-таки дождалась того момента, когда я приду и навсегда попрощаюсь с ней. Через несколько минут Лиза уже не дышала.