Это самоотверженное существо не замечало ни его маскообразного лица, ни остекленевших глаз, ни тупой жестокости. Бабановская Стелла как будто видела перед собой какого-то другого человека, — может быть, Брюно своего детства, которого она так преданно любила и которому так безраздельно верила.
Маленькое человеческое сердце трепетало в жертвенном порыве. На ободранной сцене, на фоне скелетообразной конструкции, среди полулюдей, полуавтоматов разыгрывалась реальная человеческая драма, драма обманутого доверия и поруганной чистоты.
Трудно было уловить, какими средствами актриса достигала такой психологической глубины образа. В своей игре она все время оставалась в границах чисто физических действий, предписанных детальным режиссерским рисунком. Казалось, роль Стеллы была закована Мейерхольдом в жесткую сценическую форму, непроницаемую для каких-либо живых эмоций исполнительницы и ее героини. И сама актриса словно по собственному «приказу» стремилась спрятать душевный мир своей Стеллы за этой кованой {284} формой, за мерным ритмом своих непрестанных движений по сценической площадке. Но он вырывался на поверхность с каждым ее жестом, с каждой интонацией, в повороте головы, в движении выразительных глаз, и раскрывался перед зрителями во всей своей подлинности и неотразимой привлекательности.
{284}К концу спектакля все внимание публики было сосредоточено на исполнительнице главной женской роли. И когда в финале молодой пастух уносил бабановскую Стеллу на своем сильном плече к себе, в горы, подальше от этого общества уродливых масок и эксцентрических озорников, зрительный зал разражался аплодисментами. Героиня «Великодушного рогоносца» выходила из мира призраков на просторы новой, еще неведомой ей, но вольной жизни. А вместе с ней на дорогу большого искусства выходила ее создательница.
Человеческая тема торжествовала в этом программном конструктивистском представлении.
Обычно в обширной литературе, посвященной Бабановой, говорится, что образ ее Стеллы оказался насыщенным правдой живых человеческих чувств и переживаний вопреки намерениям самого Мейерхольда и что здесь молодая исполнительница неожиданно для себя вступила в творческий конфликт со своим учителем. Это не совсем верно. Мейерхольд не принадлежал к числу тех режиссеров, которые позволяют отдельным исполнителям — как бы они ни были талантливы — менять его замысел. А он не мог не видеть в процессе репетиций, в какую сторону идет развитие образа Стеллы у актрисы. Можно безошибочно утверждать, что роль Стеллы в том плане, как ее исполняла Бабанова, была включена Мейерхольдом в его замысел. Единственно, чего Мейерхольд не предвидел заранее с абсолютной точностью, — это эмоциональную силу, которую приобретет образ Стеллы у Бабановой, когда тщательно отрепетированный спектакль выйдет на публику и заиграет новыми, не всегда предвиденными сторонами, как это часто бывает в театре, особенно с актерским исполнением. Самый масштаб дарования молодой актрисы был для него неясен. И едва ли он предполагал, что бабановская Стелла займет центральное место в спектакле и что она перехватит на себя его основную тему.