Критика политаппарата по методам и форме подчас близка к неофашистской. Она свойственна, например, ряду выступлений Астафьева. Убедив себя в том, что он познал так называемую «солдатскую правду», этот писатель утверждает, что коммунисты на войне «спасали свою шкуру за счет солдат», «устраивали геноцид», их «всегда ненавидели, презирали, боялись»; политотделы «барствовали на фронте — не способные ни к чему, разнежившиеся, в словах утопшие, в самовластии, в уверенности, что могут всем распоряжаться». По Астафьеву, всяческие порицания заслуживали и все командиры — от ротного и выше, и уж во всяком случае все генералы. Дело в том, что они не были вместе с солдатом Астафьевым «на передке», не ходили с ним в атаку. Позиция писателя ложна с начала до конца. В артиллерии, например, а это большая часть армии, командиры дивизионов, батарей, офицеры разведки, связи, как правило, находились много ближе к переднему краю, чем большинство рядовых. Упускает Астафьев и многие другие обстоятельства. Офицеры подразделений снабжения, в просторечии «тыловики» очень часто испытывали большую опасность, чем люди переднего края, например, на переправах от Волги до Одера.

На фронте приходилось довольно часто встречаться со своеобразным эгоцентризмом. Летчики, танкисты снисходительно смотрели на всех, кто не летает на самолетах и не ездит на танках, артиллерийские разведчики — на орудийные расчеты (последние, как правило, были в «тылу»). Краснофлотцы до войны, во время и после нее смотрели свысока на «пехоту». Ходил анекдот, смысл которого сводился к тому, что «морской кок выше сухопутного полковника». Но никто не пытался в то время превращать эти в целом безобидные гусарские предрассудки в какую-то теорию. Кроме того, они были свойственны молодым. В последнюю войну большинство фронтовиков в атаку не ходили, то есть обходились без этого средневекового способа боевых операций. В идеале авиационное, артиллерийское, ракетное наступление должно было подготовить несравненно более легкий захват стрелковыми частями позиций противника. В 1945 г. командование РККА уже было в состоянии обеспечить именно такие условия. Этим и должны были заниматься подлинные «отцы-командиры». По Астафьеву, Конев должен был идти в атаку рядом с солдатом, «как Ванька-взводный с засаленным пузом». Писателю, которому не дает покоя военная теория, нет дела до того, как в таком случае маршал будет выполнять свои обязанности командующего.

Можно допустить, что Астафьеву на фронте пришлось столкнуться с политотдельцем — развратником, трусом, объедавшимся за счет солдат. В памяти встает подобный случай из истории Сталинградской битвы: командир и комиссар дивизиона погрязли в пьяных оргиях. Роль комиссара, очевидно, была наиболее неприглядной. Расхищение продовольствия он объяснял солдатам на политинформациях «трудностями военного времени»[286]. Но обобщения писателя несостоятельны. Память хранит и совсем другое — имена сотен коммунистов, честно делавших победу. Статья Астафьева в «Родине» (1991, № 6–7) претендует на исследование. Его безответственные суждения, поэтому, нельзя оправдать писательским правом на вымысел. При нынешнем уровне знаний о политаппарате РККА вообще рано высказывать нечто окончательное.