Тем не менее для меня по-прежнему удивителен тот факт, что «Ориентализм» продолжают обсуждать и переводить на другие языки: на сегодняшний день их число достигло тридцати шести. Благодаря усилиям моей дорогой подруги и коллеги профессора Габи Питербёрг[1090] в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, а ранее в Университете Бен-Гуриона в Израиле, появился перевод книги на иврит, вызвавший серьезные дискуссии и споры среди израильских читателей и студентов. Кроме того, по инициативе Австралии появился перевод на вьетнамский язык; я надеюсь, что не будет слишком нескромным сообщить, что для этой книги, похоже, также открылось и индокитайское интеллектуальное пространство. В любом случае, мне как автору, никогда не воображавшему настолько счастливой судьбы для своей работы, доставляет большое удовольствие отмечать, что интерес к тому, что я пытался сделать в своей книге, угас не вполне, особенно в самых разных странах самого «Востока».

Отчасти, конечно, это связано с тем, что с Ближним Востоком, арабами и исламом продолжают происходить значительные перемены, они ведут борьбу, споры и, пока я пишу эти строки, – войну. Как я уже говорил много лет назад, «Ориентализм» – это продукт обстоятельств, которые в основе своей радикально не связаны. В своих мемуарах «Не к месту» (1999) я описывал те странные и противоречивые миры, в которых я рос, представив себе и своим читателям подробный отчет о том, что, по моему мнению, сформировало меня в Палестине, Египте и Ливане. Но это было личное повествование, в котором я очень коротко останавливался на годах моей собственной вовлеченности в политическую деятельность, начавшуюся после арабо-израильской войны 1967 года, войны, последствия которой (Израилем всё еще оккупированы палестинские территории и Голанские высоты), ее условия и идеология, похоже, имели решающее значение для всего моего поколения арабов и американцев. Тем не менее я хочу еще раз подчеркнуть, что эта книга и, если уж на то пошло, вся моя интеллектуальная работа в целом стали возможны благодаря моей карьере университетского исследователя. Несмотря на все свои часто отмечаемые недостатки и проблемы, американские университеты вообще – и мой, Колумбийский, в частности, – всё еще остаются одним из немногих мест в Соединенных Штатах, где размышления и учеба могут проходить в условиях, близких к утопии. Я никогда ничего не преподавал о Ближнем Востоке, будучи по образованию и на практике преподавателем в основном европейских и американских гуманитарных наук, специалистом по современному сравнительному литературоведению. Университет и моя педагогическая работа с двумя поколениями студентов и замечательных коллег сделали возможным глубоко продуманное, аналитическое исследование, воплощенное в этой книге, которая, несмотря на все отсылки, всё же является книгой о культуре, идеях, истории и власти, а не только (tout court) о ближневосточной политике. Таково было мое представление с самого начала, и сегодня мне это еще в большей степени ясно и очевидно.