И в заключение: существуют ли альтернативы ориентализму? Можно ли считать эту книгу лишь аргументом против чего-то, а не за что-то позитивное? В книге я не раз упоминал о провозглашающих «деколонизацию» новых направлениях в так называемом страноведении – о работе Анвара Абдель-Малика, исследованиях о Среднем Востоке, опубликованных членами группы Халла[1086], новаторском анализе и предложениях многих ученых в Европе, США и на Ближнем Востоке[1087], – и я не пытался сделать ничего большего, чем лишь упомянуть о них или же коротко на них сослаться. Моя задача состояла в том, чтобы описать определенную систему идей, но ни в коем случае не заменить ее другой системой. Кроме того, я попытался поднять целый ряд вопросов, относящихся к дискуссии проблем человеческого опыта: как представлять (represent) другие культуры? Что такое другая культура? Насколько полезно понятие отдельной культуры (расы, религии или цивилизации), или же оно всегда ведет к самохвальству (если речь идет о собственной культуре) и враждебности и агрессии (если обсуждается культура «другая»)? Действительно ли культурные, религиозные и расовые различия значат больше, чем социоэкономические или политико-исторические? Каким образом идеи приобретают авторитет, «нормальность» и даже статус «естественной» истины? Какова роль интеллектуала? Должен ли он апробировать культуру и государство, частью которых является сам? Какое внимание следует уделять независимым критикам и критикам оппозиционным?

Надеюсь, что на некоторые из этих вопросов в неявной форме я уже дал ответ, но позволю себе сказать об этом еще несколько слов в более явной форме. Как я уже говорил, ориентализм ставит под вопрос не только саму возможность не политизированной науки, но также и выгоду от слишком тесных связей между ученым и государством. Я думаю, также очевидно, что обстоятельства, способствующие сохранению ориентализмом его лидирующего положения как типа мышления, в целом сохранятся, и это довольно удручающе. Однако сам я надеюсь, что ориентализм не всегда будет оставаться столь бесспорным в интеллектуальном, идеологическом и политическом отношении, каков он сейчас.

Я бы не взялся за книгу такого рода, если бы не верил, что существует наука, которая не так испорчена или, по крайней мере, не так слепа к человеческой реальности, как та, о которой я в основном веду речь. Сегодня множество исследователей работает в таких областях, как исламская история, религия, цивилизация, социология и антропология, и их труды имеют большую научную ценность. Проблемы начинаются тогда, когда цеховая традиция ориентализма берет верх над недостаточно бдительным ученым, чье индивидуальное сознание не может противостоять слишком глубоко укорененным в этой профессии прописным истинам. Тем больше вероятность, что интересные работы будут написаны учеными, которые сохраняют верность дисциплине, заданной интеллектуально, а не такому «полю», как ориентализм, заданному канонически, имперски или географически. Прекрасным примером такого рода является антропология Клиффорда Гирца[1088], чей интерес к исламу носит дискретный и конкретный характер, достаточный, чтобы определяющим для него стали изучаемые им отдельные общества и проблемы, а не ритуалы, предрассудки и доктрины ориентализма.