Немалая доля иронии есть в осознании того, что по мере того, как в сегодняшнем глобализованном мире сближение происходит некоторыми из прискорбных способов, о которых я здесь говорил, мы, возможно, движемся к той стандартизации и однородности, для предотвращения которых идеи Гёте и были сформулированы. В эссе, опубликованном в 1951 году под названием «Филология мировой литературы», Эрих Ауэрбах говорил об этом в первые послевоенные годы, ставшие временем начала холодной войны. Его прекрасная книга «Мимесис», опубликованная в Берне в 1946 году, но написанная в те годы, когда Ауэрбах в изгнании во время войны преподавал романские языки в Стамбуле, должна была стать свидетельством разнообразия и конкретности реальности, представленной в западной литературе от Гомера до Вирджинии Вулф; но, читая эссе 1951 года, чувствуешь, что для Ауэрбаха эта книга стала элегией о времени, когда люди могли интерпретировать тексты филологически, конкретно, чутко и интуитивно, используя эрудицию и блестяще владея несколькими языками, чтобы поддержать тот тип понимания, которого требовал Гёте для своего осмысления исламской литературы.

Знание языков и истории было необходимо, но недостаточно, как и механический сбор фактов, чтобы сформировать верный метод понимания того, что представлял собой, например, такой автор, как Данте. Основным требованием для такого филологического понимания, о котором Ауэрбах и его предшественники говорили и которое они пытались практиковать, было сочувственное и субъективное проникновение в жизнь текста с позиции его времени и его автора (eingefuhling). Вместо отчуждения и враждебности к другому времени и другой культуре филология в применении к «мировой литературе» несла в себе глубокий гуманистический дух, озаренный щедростью и, если можно так выразиться, гостеприимством. Разум интерпретатора-толкователя активно создает внутри себя пространство для иностранного Другого. И это творческое создание пространства для произведений, в остальном чужого и далекого, и есть самая важная часть миссии филологической интерпретации.

Всё это, очевидно, было подорвано и уничтожено в Германии национал-социализмом. После войны, скорбно отмечает Ауэрбах, стандартизация идей и всё большая и большая специализация знаний постепенно сужали возможности для такого рода исследовательской – в вечном поиске – филологической работы, которую он представлял, а после смерти Ауэрбаха в 1957 году, что совсем прискорбно, эти идеи, как и подобная практика гуманистических исследований, значительно сократились как по масштабам, так и по значимости. Книжная культура, основанная на архивных исследованиях, а также общие принципы мышления, которые когда-то поддерживали гуманизм как историческую дисциплину, почти исчезли. Чтению в реальном смысле этого слова наши сегодняшние студенты часто предпочитают фрагментарные знания, доступные в Интернете и в СМИ.