И в Америке, и в Англии, где книга вышла отдельным изданием в 1979 году, «Ориентализм» получил множество откликов, частью (как и следовало ожидать) весьма враждебных, частью – недоуменных, но всё же в основном положительных и полных энтузиазма. Появившееся в 1980 году французское издание открыло серию переводов, число которых растет и по сей день. Многие из переводов породили дискуссии на языках, которыми я не владею. Существует замечательный и вызывающий споры перевод на арабский, выполненный сирийским поэтом и критиком Камалем Абу-Дибом[1106], на котором я подробнее остановлюсь позже. Затем «Ориентализм» появился на японском, немецком, португальском, итальянском, польском, испанском, каталонском, турецком, сербохорватском и шведском языках (в 1993 году книга стала бестселлером в Швеции, что озадачило местного издателя так же, как и меня). Несколько изданий (на греческом, русском, норвежском и китайском) готовятся к выходу. Были одно-два сообщения о других изданиях на европейских языках, в том числе в Израиле. Были и частичные пиратские переводы в Иране и Пакистане. Многие переводы, о которых мне известно (в частности, японский), выдержали уже несколько изданий; они продолжают издаваться и, похоже, дают повод к дискуссиям, выходящим далеко за пределы того, о чем я размышлял, работая над этой книгой.
В результате всего этого «Ориентализм», почти в духе Борхеса, стал несколькими книгами. И в той мере, в какой мне удалось отследить и понять все эти изводы, мне хотелось бы обсудить странную, часто тревожащую и, безусловно, невообразимую полиморфность – вновь обращаясь к книге, к тому, как восприняли ее другие, и к тому, что я сам написал после «Ориентализма» (восемь или девять книг плюс множество статей).
Естественно, мне следует попытаться скорректировать неверные прочтения, а иногда и намеренно ложные истолкования. Мне придется повторить некоторые аргументы и рассуждения, демонстрирующие полезность «Ориентализма» в тех отношениях, которые в то время я мог предвидеть лишь частично. Цель – не свести счеты или снискать похвалы в свой адрес, но описать и зафиксировать тот значительно расширенный смысл авторства, выходящий далеко за пределы эгоизма одиночки, который мы ощущаем, приступая к работе. В любом случае «Ориентализм» сейчас представляется мне коллективным трудом, который вытесняет меня как автора гораздо сильнее, чем я ожидал, когда писал эту книгу.
Мне хотелось бы начать с того аспекта восприятия моей работы, о котором я сожалею больше всего и который сейчас (в 1994 году) труднее всего преодолеть. Книгу объявили – ошибочно и слишком громогласно – антизападной: так ее характеризовали как враждебно настроенные, так и дружественные комментаторы. У подобного восприятия есть две составляющие, иногда приводимые вместе, иногда – раздельно. Первая из них – приписываемое мне утверждение, будто феномен ориентализма – это синекдоха, или миниатюрный знак всего Запада, который следует воспринимать как репрезентацию Запада в целом. Поскольку это так, соответственно весь Запад является врагом арабов и ислама или, по той же причине, Ирана, Китая, Индии и многих других неевропейских народов, пострадавших от колониализма и западных предрассудков. Вторая часть утверждений, приписываемых мне, не менее поучительна: хищный Запад и ориентализм ущемляют ислам и арабов. (Заметьте, что термины «Запад» и «ориентализм» растворились друг в друге.) И раз это так, само существование ориентализма и ориенталистов используется для защиты прямо противоположной позиции, а именно той, что ислам совершенен, что это единственный путь (