Таратута: Что могло бы вызвать его раздражение?

РАЙКИН: РАЗДРАЖЕНИЕ — ЭТО ВООБЩЕ НЕ ОЧЕНЬ ТВОРЧЕСКОЕ ОЩУЩЕНИЕ. РАЗДРАЖЕНИЕ — ЭТО МЕЛКОЕ ЧУВСТВО, ЧТО-ТО КОЖНОЕ, ПОВЕРХНОСТНОЕ. А ВОТ ВОЗМУЩЕНИЕ, ГНЕВ — ЭТО УЖЕ СЛОВА…

Таратута: Соответствующего масштаба.

Райкин: Да. Я считаю, что я в какой-то степени могу смотреть на жизнь его глазами. Возможно, это самонадеянно звучит, но я по себе поверяю какие-то его гипотетические взгляды. Я думаю, что мы достаточно похоже воспринимали жизнь — притом что и спорили иногда очень жарко. То, что у меня вызывает ощущение очень большой острой тревоги, — то же, я думаю, вызвало бы и у него.

Таратута: А что вызывает вашу тревогу?

Райкин: По этому поводу можно целую книгу написать. Моя профессия заключается в том, чтобы выражать тревогу и надежду, и радость.

Таратута: Как вы себя чувствуете: вам радостно, вам страшно, вам тревожно?

Райкин: Все это я и чувствую. Как можно сказать, что мне только радостно в наше время? Но сказать, что мне не бывает радостно — тоже неверно. Мне кажется, что самые тяжелые времена изобилуют поводами для счастья. Я же читаю Александра Сергеевича Пушкина, для которого, мне кажется, это вообще главная тема. Он в своей очень трудной и несчастной жизни умел находить крупицы счастья и все время про это писал. Как гений он мог в самые трудные времена вдруг увидеть какие-то божественные знаки, которые означают: радуйся.

Мне кажется, что нам остается в трудные времена? Выбор-то небольшой: у нас времена либо трудные, либо очень трудные, либо чудовищные. И в трудное или очень трудное время есть вещи прекрасные, не зависящие от политики.

ЕСТЬ У НАС ТАКОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ: ИНОГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ КУРСА ДОЛЛАРА, ОТ НЕФТИ И ОТ ПОЛИТИКИ. НЕТ, НЕ ВСЕ. ЕСЛИ БЫ Я ТАК ДУМАЛ, Я БЫ НЕ ЗАНИМАЛСЯ ТЕМ, ЧЕМ Я ЗАНИМАЮСЬ.