Например, вряд ли без благоприятного общественного мнения и одобрения со стороны государства могли бы произойти такие сделки в конце XX — начале XXI вв., как образование гигантской американской ConocoPhillips (в результате слияния двух крупных американских нефтегазовых компаний), образование гигантского банковского баварско-австрийско-итальянского холдинга UniCredit, слияние французских автопроизводителей Peugeot и Citroen, слияние нескольких итальянских банков с образованием Banca Intesa, образование английского фармацевтического гиганта GlaxoSmithKline и немецкого Bayer-Schering (оба были созданы в результате слияния двух крупных национальных фармацевтических компаний), объединение всех российских алюминиевых компаний в гигантский конгломерат с названием «Русский алюминий». В некоторых случаях государства не только молчаливо одобряют, но и сами выступают инициаторами и спонсорами создания монополистических объединений. Так, авиастроительный концерн Airbus был создан ведущими государствами Западной Европы в противовес конкуренции со стороны американского гиганта Boeing.

Но точно такие же явления происходили в предыдущую эпоху глобализации. Процесс образования национальных монополий в Западной Европе, США и России в конце XIX в. — начале XX в. шел либо при молчаливом одобрении государства и общественного мнения, которые рассматривали его как фактор укрепления национальной конкурентоспособности, либо, как в Германии и России, при непосредственной поддержке и участии государства. При этом даже там, где существовало строгое антимонопольное законодательство, оно под влиянием указанных тенденций смягчалось. Так, в США в 1918 г. специальным законом были выведены из-под действия указанного законодательства монопольные объединения, созданные в целях экспорта. А во Франции в 1926 г. были разрешены монопольные объединения, которые ставили целью получение не более чем «нормальной» прибыли ([214] рр.217, 219). Ясное дело, что эти поправки к законам открыли возможности создания самых разных монополий, якобы стремящихся лишь к «нормальной» прибыли или занимающихся «исключительно» экспортом, как в случае упоминавшегося выше картеля экспортеров меди в США, фактически монополизировавшего весь американский рынок меди. Таким образом, мы видим, что сама логика международной конкуренции в условиях глобализации и в прошлом столетии, и в наши дни, приводит к одному и тому же результату — к монополизации.

Но если наличие государственной компании, занимающей монопольное положение в отраслях национальной нефте- и газодобычи может оправдываться необходимостью государственного контроля за природными ресурсами и справедливым использованием доходов от их использования в интересах общества, то образование монополий в большинстве других отраслей (с участием государства или без такового) вряд ли можно чем-то оправдать. Вернее, их можно оправдать как краткосрочную меру — попытку поддержать национальные компании в ответ на международную конкуренцию, но в дальнейшем эта мера неизбежно вызовет еще большее число проблем, о которых выше говорилось. В 1930-е годы, когда опасности монополизации на Западе для всех стали очевидными, в правление американского президента Рузвельта была разработана и осуществлена большая программа по демонополизации всех отраслей. Американскому правительству пришлось прибегнуть к поистине драконовским мерам: многие крупные компании были принудительно разделены на несколько более мелких, от чего не могли не пострадать акционеры этих компаний. Аналогичные мероприятия были осуществлены в западноевропейских странах после Второй мировой войны. Получается, что нынешние тенденции к слияниям и поглощениям постепенно уничтожают ту работу по демонополизации, которую проводили западные государства в тот период и которую, по всей видимости, опять придется повторить, в случае если указанные тенденции вызовут новую Великую депрессию.