«Мы глубоко признательны руководству Министерства финансов РФ, оказавшего нам финансовую поддержку, которая в настоящее время является единственной основой для нашего материального существования и практической деятельности, в том числе — издания предвыборной агитационной литературы, командировок виднейших писателей в основные регионы России, творческих вечеров в столице и на периферии. И, по чести говоря, уже понесенные нами расходы, равно как и те, что еще предстоят, дают основание для постановки перед правительством вопроса о более радикальном решении, чем пролонгация вышеупомянутой ссуды на оговоренных ранее условиях. С уважением и надеждой…»
На письме резолюция Гайдара от 21 декабря 1993 года: «Министру финансов (Б. Федорову). Прошу рассмотреть и по возможности помочь» («НГ», 21.01.94).
«Министру финансов
Прошу рассмотреть и по возможности помочь»
Что может быть откровеннее! «Творческая интеллигенция» нагло набивается на государственное служение, не стесняясь кланяться в пояс и напоминать о своих заслугах, которые надо непременно оценить в деньгах, компенсируя демократические затраты поиздержавшихся писателей.
Как-то в одной из телепередач летом 1994 года замечательного актера О. Басилашвили спросили, не хотел бы он сыграть Ельцина в кино. Тот задумался и с серьезным видом согласился: «Да». И прибавил к этому свое отношение: мол, Ельцин, Гайдар и их окружение — это пример нравственного отношения к политике («хотя, быть может, были отдельные ошибки»). Вот такой пример куриной слепоты и нравственной тупости.
хотя, быть может, были отдельные ошибки
Мы хорошо помним апофеоз мятежа — кровавый ельцинский пир…
«Я помню все, что видел и слышал в те два дня. Или почти все.
«Я помню все, что видел и слышал в те два дня. Или почти все.
Помню как утром 3 октября, ничего такого не подозревая, шел собирать материал о демонстрации: обычная работа. И как толпа, проламывая один за другим милицейские кордоны, дошла до Белого дома. И дебильное ликованье: „Мужики, победа!“ И крик Руцкого: „На Останкино!“.
Помню как утром 3 октября, ничего такого не подозревая, шел собирать материал о демонстрации: обычная работа. И как толпа, проламывая один за другим милицейские кордоны, дошла до Белого дома. И дебильное ликованье: „Мужики, победа!“ И крик Руцкого: „На Останкино!“.
Помню первый залп из окон телецентра, и стук пуль о плиты площади, и собственное удивление: „Неужели не холостые?..“ И как девчонка лет пятнадцати, которой мы пытались перетянуть продырявленное бедро вчетверо сложенным бинтом, просила не снимать с нее штаны… Понять, что условности кончились и началась война, на которой надо выжить, — на это нужно время.