— Ни за что бы не поверила, что ты выдержишь. Ни за что.

Я поднял ее с пола и какой-то тряпкой отер ей лицо. Я и сам не представлял, что смогу это выдержать; о господи, вот уж не думал, что я такой стойкий и что способен вынести так много чужого несчастья.

Я глянул на пустую бутылку из-под пива, помахал официанту и пошел к морю. Гришу я не нашел; русский старик, который держал на пляже лавку, сказал, что Гриша был и ушел, но обещал вернуться. Я разделся и лёг на песок; было жарко, хамсин длился второй день, море оцепенело — обычно в это время года волны с шумом разбиваются о бетонную набережную. Люди попрятались по домам, никто не купался, только я и еще пара-тройка туристов, не желавших признаться в своем поражении и бессильно лежавших под адским солнцем, прикрывшись газетами — "Нью-Йорк гералд трибюн" и "Джюиш кроникл". Эту публику я не терпел; они были назойливы и крикливы и в своих тропических одеждах смешно выглядели среди здешних уроженцев, прекрасных женщин и атлетического сложения мужчин, людей серьезных и скромных, которые знали, что такое тяжелый труд, умели веселиться, как дети, и молча умирали на всех границах Израиля. Глядя на тех и других, не можешь поверить, что они принадлежат к одному народу. Мне кажется, те, кто родился здесь, тоже не очень-то в это верили, да и неудивительно. Каждый день на границе погибали молодые солдаты, я постоянно читал, постоянно слышал об этом. Если этот народ когда-то постигнет беда, то, я верю, враги войдут в пустую страну, где не останется ни мужчин, ни женщин, ни детей. Родившиеся здесь сознавали трагизм своей судьбы, хотя я ни разу не слышал сетований от них самих; и потому тем труднее было мне, постороннему, слоняться по этой стране — без работы и без ощущения причастности; я знал, что тут на меня никогда и ни в чем не будут рассчитывать и что я никому не нужен. В другой стране я бы и задумываться-то об этом не стал.

Гриша пришел около трех, разделся и прыгнул в воду — он готов был плавать даже тогда, когда другой будет целый час размышлять, стоит ли поворачиваться с боку на бок. Я в жизни не встречал человека сильнее Гриши; он был стройный, почти худой, но весь в мышцах как из железа. И еще живучий как кошка, а ведь позавчерашний тип задал нам хорошую взбучку. Гриша вышел из моря; влажная кожа блестела на солнце, от головы шел пар; он лёг рядом.

— Хочешь выпить? — спросил он.

— Ясное дело, не откажусь, — сказал я. — Но хорошо бы сначала поесть.

— И не мечтай, — сказал Гриша. — Я могу выцыганить у старика бутылку коньяка. Но никакой жратвы у него в лавке нет. И вообще, зачем тебе есть? Скорее словишь кайф, если примешь натощак. У нас, в Одессе, случалось, парни пили водку, закусывая горячим супом, чтобы побыстрее окосеть.