Быстрых же писал, что в 1928 г. на закрытых собраниях сотрудников ГПУ УССР Люшков выступал как активный троцкист по вопросу строительства социализма в одной стране.

Люшков оправдывался, что в 1928 г. после XV съезда партии такие собрания вообще были не возможны. На Украине члены партии могут это подтвердить. Должны быть и архивные материалы партийной организации, при помощи которых можно установить истину. Люшков испугался также того, что Быстрых объединил его с Визелем и Тенером, действительно активными троцкистами, в одну компанию, хотя в партийной организации Люшков был одним из наиболее активно боровшихся с ними.

Далее Люшков писал, что в 1926–1927 гг. в период его работы в информационном отделе один осведомитель сообщил о прямой связи троцкистов с меньшевиками. Вместо того чтобы передать этот материал в Секретный отдел (Информотдел не имел оперативных функций), он сам довел это дело до конца. Этот факт впоследствии был широко использован в Харьковской парторганизации для разоблачения подлинных троцкистов, был использован на страницах партийной прессы.

Авторы письма на имя Ежова подкрепляли обвинения, выдвинутые против Люшкова. Быстрых утверждал, что во время совместной работы Визель был в очень близких и дружеских отношениях с Люшковым.

В ответ Люшков назвал это клеветой. По его словам, он с Визелем в близких отношениях не был. Во время работы на Украине вел с ним борьбу, а после его отъезда с Украины с ним не встречался. По словам Люшкова, авторы письма пытаются связать это с настоящим, с фактом самоубийства Визеля после ареста. Для этого они пытаются взять под сомнение очередность ареста Западного, Дерибаса и Визеля и обстоятельства самого ареста Визеля.

В оправдание этим выводам Люшков сообщал, что засоренность аппарата НКВД шпионами и заговорщиками сама за себя говорит. В этих условиях он решил, прежде чем поехать во Владивосток в незнакомую обстановку, вызвать Визеля в Хабаровск. Он инсценировал совещание начальников областных управлений НКВД и таким образом арестовал Визеля. Раньше он не мог этого сделать, т. к. приехал во Владивосток с маленькой группой в 7 человек и с первых же часов приезда развернул очень активное следствие. Тюрьмы не было, и его сотрудники сами вынуждены были охранять Дерибаса, Западного, Полозова и Барановского, так как, не разобравшись в людях, не могли оказывать слепого доверия кому бы то ни было.

Люшков признавал безобразным факт самоубийства Визеля. Он признал свою вину, что не уберег его. Он писал, что когда Везель сознался и написал заявление (это было под утро), следователь Малкевич решил отпустить его в камеру, а самому отдохнуть, ибо они сидели не выходя из кабинета двое суток. Визель, как это было установлено, заранее готовился к самоубийству в случае ареста. В портфеле у него лежали конфеты, начиненные сулемой, и кусок туалетного мыла, в который также была заделана сулема. Известно, что у ряда следователей после того, как они добивались признания арестованного, после напряжения ослабевает бдительность. Это случилось и с Малкевичем. Визелю удалось его обмануть. Сославшись на то, что он долго не мылся, он попросил дать ему в камеру мыло, которое находилось в лежавшем тут же портфеле Визеля. Малкевич согласился. Люшков принял все меры, чтобы спасти Визеля, но сулема попала в почки и врачи ничего сделать не смогли.