До 1927 г. Глаткову ничего не было известно о пропавших. В 1927 г. он узнал, что в ГПУ Украины работает тот самый Люшков на ответственной работе. Предварительно сверившись и убедившись, что это его бывший сотрудник, сбежавший с фронта неизвестно куда, он написал об этом рапорт руководству, где он довел до сведения факт бегства Люшкова. Глатков был вызван в Харьков, где более подробно рассказал о всех обстоятельствах дезертирства бывшего своего подчиненного. Этот разговор был застенографирован. После чего ему было предложено вернуться к месту службы начальника Уманского окружного отдела ОГПУ в г. Умань.

Люшков, несмотря на этот рапорт, по-прежнему оставался в занимаемой должности. Учитывая, что Люшков находился на работе в органах НКВД и что его бегство с фронта было связано с переходом к полякам, Глатков посчитал необходимым еще раз напомнить о вышесказанном. Однако и в этот раз никакой реакции на рапорт Глаткова не последовало.

После назначения Люшкова начальником НКВД по Азово-Черноморскому краю он начинает собирать информацию о бывшем секретаре крайкома И. М. Варейкисе, который был уже переведен на работу в Дальневосточный край. По каким-то причинам Люшков его недолюбливал. Так, 27 июня 1937 г. он сообщил Н. И. Ежову о заявлении троцкиста М. М. Малинова. «Считаю необходимым информировать Вас о нижеследующем: секретарь Дальневосточного крайкома И. М. Варейкис в конце 1931 года или в начале 1932 года, идя со мной домой после заседания обкома начал мне говорить об И. В. Сталине, насколько я помню по поводу одной из его речей. В этом разговоре, наряду с оценкой блестящих качеств И. В. Сталина, Варейкис отозвался о нем как о человеке весьма тяжелом, с которым крайне трудно работать, что даже некоторые члены Политбюро в его присутствии чувствуют себя несвободно и как бы чем-то виноватыми.

После назначения Варейкиса в Сталинград он по дороге в отпуск, ожидая перецепки вагона, был у меня на квартире несколько часов. Тогда он рассказал, как произошло его назначение в Сталинград.

По его словам, ему позвонил по телефону И. В. Сталин и спросил, не обидится ли он, если его пошлют в Сталинград, на что он ответил, что сочту за честь как особое доверие ЦК, что его посылают в отстающий край для ликвидации отставания последнего.

На самом деле настроения у него были совсем иные. Он мне говорил, что И. В. Сталин его недооценивает, что выдвигают менее способных и менее заслуженных людей, что он почти единственный из старых „могикан“, т. е. секретарей, которые остались в прежнем положении, что в Сталинграде ему уже нечего делать.