Осмоловский и Диментман в письме Ежову брали под подозрение деятельность Люшкова по борьбе с врагами советской власти на Дальнем Востоке. По их словам, он якобы тормозил ликвидацию заговора по Тихоокеанскому флоту. В доказательство они писали, что 18 августа перед Люшковым ставился вопрос об аресте Лаврова и Бибикова, но ничего не было сделано для осуществления их ареста.

В ответ на это обвинение Люшков пишет, что он приехал в Хабаровск 9 августа и, несмотря на то что первое время все внимание в соответствии с указаниями Ежова сосредоточил на чистке аппарата НКВД от предателей, он сразу обратил внимание и на Тихоокеанский флот. 18 августа он вызвал из Владивостока для доклада Осмоловского и по своей инициативе поставил перед ним вопрос о вскрытии заговора. В тот же день отправил в Москву телеграмму, где ставил вопрос об особо важном значении развития этого дела, прося санкции на аресты. Посылая Диментмана во Владивосток, Люшков поставил перед ним задачу по ликвидации заговора, так как считал работу неудовлетворительной. Как только 16 октября получил сообщение об Окуневе от Диментмана, в тот же день поставил вопрос об его аресте. При этом указал Диментману на то, чтобы он без его ведома не ставил вопрос об аресте Окунева. При этом Люшков исходил из директивы Ежова, указывавшей на необходимость прекратить самостоятельную постановку местными органами перед Москвой вопросов об арестах подозреваемых без ведома начальников УНКВД.

Люшков считал, что он должен нести ответственность за порученное дело и сам решать эти вопросы. Он пишет, что не сомневался в наличии заговора в Тихоокеанском флоте и не брал под сомнение показания отдельных арестованных. После выезда во Владивосток он перед руководством еще шире поставил вопрос о существующем заговоре. 12 декабря 1937 г. Диментману были даны указания о своей позиции в ликвидации этого заговора.

В отношении ссылок на заявление Люшкова о чересчур близких отношениях с Военсоветом руководства УНКВД, то оно основывалось на том, что Диментман и Осмоловский пытались создать такое положение, когда Военсовет был полностью в курсе всех чекистских мероприятий, зная обо всех решениях раньше Люшкова, решая вопросы оперативно-чекистской работы (аресты и т. п.). Люшков считал такое положение неправильным, полагая, что аппарат НКВД не может быть информатором у Киреева. Осмоловский и Диментман сознательно извращали его разговор. Их заявление, что мероприятия НКВД по разоблачению изменников и врагов в народе встречали как запугивание, является клеветой.