«С элементами «ставящими себе прямое разрушение всякого порядка и посягательство на чужие права», нельзя ограничиваться одними увещеваниями, призывал 26 апреля 1917 г. ни кто иной, как лидер российских либералов Милюков, с ними «необходима настойчивая борьба, не останавливающаяся перед применением всех находящихся в распоряжении государства мер принуждения. Всякая нерешительность в этом направлении, по глубокому убеждению партии народной свободы, будет иметь неминуемым последствием развитие анархии и рост преступности»[1449].

Объективная неизбежность и бескомпромиссность этой борьбы диктуется не идеологией, а условиями, при которых возможно существование любой цивилизации: государство и общество могут существовать при монархии или республике, при диктатуре или демократии, при «белых» или при «красных», они не могут существовать только при анархии. Поэтому беспощадная борьба с хаосом и анархией становится для государства и самого народа вопросом борьбы за выживание.

Любимец русской либеральной общественности Бунин в отчаянии взывал к памяти Ивана Грозного: «Цари и «попы» многие могли предчувствовать, зная и помня летописи русской земли, зная переменчивое сердце и шаткий разум своего народа, его и слезливость и «свирепство», его необозримые степи, непроходимые леса, непролазные болота, его исторические судьбы, его соседей, «жадных; лукавых, немилостивых», и его «младость» перед ними, его всяческую глушь и дичь, и его роковую особенность: кругами совершать свое движение вперед, — знали, словом, все то, от напасти чего все-таки спасали его «цари и попы», подвижники и святители…, — все то, что заставило Грозного воскликнуть: «аз семь зверь, но над зверьми и царствую!» — все то, что еще слишком мало изменилось до наших дней, да и не могло измениться по щучьему веленью при всех этих степях, лесах, топях и за такой короткий срок, который насчитывается настоящей русской государственности»[1450]. «О, как я, — восклицал французский посол Палеолог, — понимаю посох Ивана Грозного и дубинку Петра Великого!»[1451]

Один из идеологов «белого» движения Шульгин обращался за примером подавления «крестьянского бунта» во время Первой русской революции к Столыпину: «он понимал, что несвоевременная жалость есть величайшая жестокость, ибо та жалость понимается как трусость, окрыляет надежды, заставляет бунт с еще большей свирепостью бросаться на власть, и тогда приходится нагромождать горы трупов там, где можно было бы обойтись единицами. Он сурово наказывал, чтобы скорее можно было бы пожалеть… Он был русский человек… Сильный и добрый…»[1452].