Вообще «офицеры служили предметом «особого внимания» и разного рода бандитских формирований, особенно махновцев… каждый строевой офицер предпочитал смерть махновскому плену. После взятия Бердянска махновцы два дня ходили по дворам, разыскивая офицеров и тут же их расстреливая, платя уличным мальчишкам по 100 рублей за найденного… Непримиримая ненависть Махно к офицерам оставалась неизменной»[1430].

* * * * *

В поисках опоры, в огне гражданской войны, «русский бунт» волей неволей зачастую окрашивался в тона цветов противоборствующих сторон.

У «белых» это явление нашло выражение в лице полунезависимых атаманов. Они выступали против большевиков, и казалось, могли служить опорой «белой» власти. Однако скоро оказалось, что на Юге «наибольшее зло, — писал деникинский ген. А. Драгомиров, — это атаманы, перешедшие на нашу сторону, вроде Струка. Это типичный разбойник, которому суждена, несомненно, виселица. Принимать их к нам и сохранять их отряды — это только порочить наше дело»… Драгомиров считал необходимым поставить борьбу с бандитизмом на первый план, ибо «ни о каком гражданском правопорядке невозможно говорить, пока мы не сумеем обеспечить самое элементарное спокойствие и безопасность личную и имущественную…»[1431]

В Сибири, вспоминал управляющий делами правительства Колчака Гинс, «Анненков покорился (Колчаку) и признался только на словах… В Семипалатинске он облагал буржуев «добровольными взносами»…». Анненков «был действительно атаманом…, одним из тех многочисленных атаманов, которые составляли в совокупности царство атаманщины, оказавшейся сильнее всякой другой власти в Сибири… Можно с уверенностью сказать, что монархистами анненковцы, красильниковцы и другие последователи атаманщины являлись только потому, что не было монархии. Если бы воцарился в Сибири или России монарх, то не было бы удивительно, если бы они провозгласили республику и облагали население «добровольными» сборами на защиту республиканских идей. Но составляя вольницу своенравную, непокорную, такие отряды, как анненковский, сохраняются дольше других. Они обживаются в одном месте, они знают все тропинки, все выходы… Они связаны дисциплиной основанной на чувстве самосохранения, как было у запорожцев. Это возродившаяся Запорожская Сечь»[1432].

«Одним из крупнейших препятствий к водворению порядка и законности, — подтверждал Будберг, — являются атаманы и окружающие их банды насильников, интриганов из темных жуликов, прикрывающих высокими и святыми лозунгами всю разводимую ими грязь и преследование личных, шкурных, честолюбивых, корыстолюбивых, чрево- и плотоугодных интересов. Для этих гадин восстановление порядка и закона, все равно, что появление солнца для ночных пресмыкающихся, ибо с восстановлением закона приходит конец их вольному, разгульному и развратному житью…, они драпируются в ризы любви к отечеству и ненависти к большевизму. Каторжный Калмыков двух слов не скажет, что бы не заявить, что он идейный и активный борец против большевизма…»[1433]. Но «мы бессильны справиться с гнездящимся там (в тылу) преступным элементом…»[1434], — отмечал Будберг, — «Яд атаманщины и сладость беззаконного существования слишком глубоко всюду проникли, и нам не справиться с этим злом; нас оно вероятно съест…»[1435].