Однако цель моей статьи состоит не в том, чтобы оспаривать объективность докторской диссертации Мединского, которую, по словам автора, он изложил, если можно так выразиться, в популярном виде, материал которой «хотелось донести до читателя, но давать научный текст в адекватном «диссертационном виде» значило бы подвергать читателя испытанию». И продолжает далее на стр. 499: «Я постарался найти компромисс и адаптировал текст, сократил его в два раза, убрал две с половиной сотни отсылок к источникам и дал заголовки, которые, конечно, немыслимы в научном исследовании».

Задача моя заключается лишь в том, чтобы показать, как нынешний министр культуры России, справедливо пытаясь опровергать чёрные мифы о российской истории, о русском народе, борясь с русофобией, в то же время сам создаёт новые нелицеприятные мифы об истории России, сам русофобствует, боясь объективной истории не только страны советов и пролетарской революции, а их он, чувствуется, просто ненавидит, но и их предыстории, прогрессивной русской литературы, представляя русский народ в этаком унизительном положении послушного соглашателя с иностранцами во всём том плохом, что они говорят о России, о русском пьянстве, лени и жестокости. На стр. 384 прямо пишется: «Мы и сами легко говорим о себе плохо и иноземцам не мешаем. Нас поносят, а мы поддакиваем». А вот он, Мединский, хороший человек, он де любит Россию и доказывает иностранцам и самим русским, что в России пьют меньше, чем за рубежом, и водку изобрели не в России, не Менделеев, как убеждает В. В. Похлёбкин, а кто-то другой и в другой стране (правда автор не знает, кто и в какой стране); Иванушка-дурачок, который ездит на печи, чтобы не ходить пешком, на самом деле герой плохой сказки, пропагандирующей лень русского человека, тогда как на самом деле народ наш великий труженик; а русские цари были вполне добрыми и казнили тех, кто шёл против их власти на порядок меньше людей, чем западные правители.

Но я хочу задать вопрос автору этого докторско-диссертационного опуса, определяющего степень жестокости властителей статистическими методами. Какое нам дело до жестокостей в других странах, если жестокость происходит у нас? Разве тот факт, что у других жестокости больше, может радовать тех, кто испытывает жестокость у себя?