Родословная Храпуньи интересна еще и тем, что показывает, как сильны были датские и голландские элементы у кутайсовских лошадей.
Вернусь опять к выводке производителей на Ивановском заводе. Кроме собственных заводских жеребцов, там было еще два жеребца других заводов – Мандарин (Нежданный – Крестьянка), лошадь хорошего класса, но по себе заурядная, и сазановский Баловник. Поступление Баловника в завод было явным недоразумением, что мы с Афанасьевым и высказали Кочеткову. Об ивановских жеребцах много говорили в коннозаводских кругах, их репутация была очень хорошей и вполне соответствовала их высоким достоинствам.
Выводка ставочных лошадей протекала быстро. Молодежь смотрели более или менее поверхностно. После обеда нам предстояла еще поездка в табун. Мой интерес возрастал, потому что я находился под свежим впечатлением от замечательных афанасьевских кобыл и должен был смотреть ивановский табун не один, а вместе с Афанасьевым.
В Ивановке было два табуна – подсосный и холостой. Табун маток в заводе Лейхтенбергского производил большое впечатление. Кобылы были очень однотипны: здесь преобладали вороные и гнедые матки, серых и белых было две-три. Все кобылы отличались превосходными спинами, были длинны, в большинстве случаев широки, низки на ногах и вполне породны. Группа вороных уступала группе гнедых. Общность типа ясно сказывалась в этом табуне, что было вполне понятно: большинство этих лошадей имели в той или другой степени кровь Кряжа и Машистого. Кроме того, многие кобылы были родственны друг другу и по женским линиям. Столь продолжительная заводская работа в одном направлении, с одними и теми же жеребцами или их прямыми потомками создала тот тип лошадей, которым щеголял Ивановский завод.
Табун маток был необыкновенно ровный по своему составу. Хозяйка, Долина, Мечта и Грозная были лучшими в табуне. Остальные были так однотипны и хороши, что выделить какую-либо было затруднительно. Такое явление я наблюдал в очень немногих заводах, и в этом отношении Ивановский завод занимал в России одно из первых мест. Старые кобылы были всё же лучше молодых, и на это мы с Афанасьевым обратили внимание Кочеткова.
Заводское дело в Ивановском заводе велось рутинно, по старинке. Здесь было, если можно так выразиться, массовое производство лошади, индивидуального подхода к отдельным рысакам не было. Все отъемыши воспитывались одинаково, полуторники и двухлетки тоже. Было варковое содержание кобыл, производители были закормлены и работались мало. Некоторых кобыл брали в матки, когда они прошли только работу в заводе, что было явно недостаточно. Лошади этого завода продавались ставками. Такая продажа хотя и избавляла администрацию от необходимости заниматься отдельными лошадьми, но была неудобна по многим причинам. Вся ставка лошадей обычно попадала в руки одного барышника – последнее время их покупал московский туз конной торговли, знаменитый Ильюшин. Весьма возможно, что лучшие лошади так и не попали на ипподром, лишились возможности прославиться и погибли для коннозаводства. Ильюшин первым делом, не считаясь с резвостью, собирал пары из лучших по себе лошадей. Некоторые пары предназначались на придворную конюшню, другие – частным лицам. Нередко покупатели заказывали пару Ильюшину тысяч на восемь-десять, и пара собиралась из лошадей разных заводов. Несколько особенно густых и эффектных лошадей оставляли для царских одиночек. Это не значит, что все они попадали на царскую конюшню, некоторые раскупались московскими богачами. Остаток ставки шел по рукам, иногда отдельные экземпляры попадали на ипподром. Ясно, что такая продажа лошадей из завода была выгодна в материальном отношении, но преступна в коннозаводском. Лучшие лошади, созданные в заводе, остались невыявленными и пропали в городской езде. Это вело завод к упадку, он жил на проценты с того капитала, который ему оставили Сахновский и Бутович. Основа завода была так хороша, что и при неправильной постановке дела в последние десять-пятнадцать лет завод не утратил былой славы. Если бы в Ивановке дело продолжали вести так же еще с десяток лет, то завод превратился бы во второстепенный.