Откуда мы это знаем? В первую очередь из репутации Степашина, предшественника и главного конкурента Путина, из отзывов о нем всех без исключения либеральных политиков, работавших бок о бок с ним на протяжении всего непростого десятилетия 90-х. Напомню некоторые из них.

«Какие еще нужны доказательства? В течение десяти лет Степашин не менял своих демократических убеждений» (Сергей Юшенков, впоследствии убитый выстрелом в спину). «Степашин — современный либеральный политик… Его правительство более прогрессивно и более современно, чем правительство Примакова» (Борис Немцов, тоже убитый выстрелом в спину). «Важно сохранить правительство Степашина» (Егор Гайдар). «Степашин — реальный кандидат в президенты, абсолютно вменяемый, представитель нового поколения» (Анатолий Чубайс). Солидные, согласитесь, рекомендации.

Не менее важно, однако, и то, что программа Степашина полностью совпадала с картиной будущего России, возникавшей из работ двух самых, на мой взгляд, проницательных аналитиков российской политики. На фундаментальный труд одного из них, Дмитрия Тренина, «The End of Eurasia: Russia on the Вorder Вetween Geopolitics and Globalization» я и буду в этой главе опираться. Второй, Бобо Ло, живет в Лондоне, о нем дальше. Я не уверен, что Степашин читал их, но сходство того, как виделась им тогда, на переломе тысячелетий, единственно разумная политика России в XXI веке, и тем, как говорил о ней Степашин, бросается в глаза.

Д. В. Тренин

В поисках новой идентичности

В поисках новой идентичности

Вот как видел ее в 2000 году Тренин: «С политической, экономической, военной и культурной точки зрения под Евразией традиционно имелись в виду Российская империя, потом СССР» (все стилистические погрешности, естественно, за счет перевода). В принципе, так думает и Дугин. Только, в отличие Дугина, Тренин исходит из того, что в эпоху повсеместного распада империй этой Евразии пришел конец. Дугин копошится, пытаясь склеить расколотую на куски чашу, а Тренин убедительно доказывает, что, говоря словами Пушкина, «это труд и стыд напрасный». Ибо «синонимом Евразии России больше не быть».

Отсюда и центральная проблема России: вместе с евразийской империей она потеряла и свою вековую традиционную идентичность, закрепленную в коллективном подсознании поколений. Нужна ни больше ни меньше новая идентичность. Иначе говоря, новая ниша, новое место в мире. И тут историческая развилка. Тут НАШЕМУ поколению предстоял выбор. Он мог быть европейским, о чем, как мы знаем, мечтали еще Чаадаев и Пушкин (см. главу «Европейский выбор России» в первой книге). Но мог быть и дугинским, евразийским. В последнем случае нашему поколению предстояло, как древним евреям, продолжить свое мучительное путешествие по бесплодной пустыне, и Земля обетованная опять отступила бы, как призрак. С той лишь разницей, что евреи, если верить Библии, путешествовали в пустыне 40 лет, а Россия — уже 400.