Я молчал.

— Страшные люди, страшные разговоры, — сказал он.

— Рукавицын — ваш протеже, — напомнил я.

Он развел руками:

— Что делать, Евгений Семенович!.. Вы правы. Но, знаете, один случай выздоровления, другой... А вдруг? Чем черт не шутит?.. Так захотелось поверить! Все мы люди, все человеки...

— Им тоже хочется верить, — сказал я.

— Этим? Ну нет! — Гуров сердито усмехнулся. — Этим на все плевать. Им бы только устроить бесовский шабаш. Безразлично, вокруг чего.

Я не ответил. Мерзкое было у меня состояние. Будто окунули в сточную яму, а отмыться нельзя, невозможно.

Гуров шагал рядом.

— Конечно, — сказал он, — не буду скрывать... посети я их притон до нашего с вами разговора, наслушайся их речей раньше, вряд ли бы стал вас просить за Рукавицына... Понятное дело. Такие картинки с выставки, знаете, сильно отрезвляют.

Я повернулся к нему.

— А если, — спросил я, — если окажется, что препарат Рукавицына умнее его самого? Как тогда?

Гуров замедлил шаг.

— Что вы имеете в виду, Евгений Семенович? — спросил он. — Не понимаю.

Я не ответил.

— Умнее? — спросил он. — Что значит умнее? В каком смысле?

— Я говорю: а если вдруг окажется?.. Если!.. Идут же еще опыты. Неизвестно, чем они окончатся...

Гуров остановился.

Он смотрел на меня со страхом.

Серое лицо. Бесцветные глаза. Рыжие обвислые солдатские усы.