Меня охватила жуть. Неужели все это возможно? Происходит не во сне, наяву?

Большинство присутствующих я видел впервые. Но некоторых узнавал. Сотрудник горплана, ведает, кажется, стеклом... Изящный старик в золотом пенсне, завлит кукольного театра...

Артист, забыв уже про меня, объяснял этому старику:

— Свободный человек — твоя и моя последняя надежда, отец! Слышишь? Самая последняя.

Рукавицына целовали. Он лениво и снисходительно подставлял всем свои жирные, в рыбе, губы.

Я уже было поднялся, чтобы уйти, но тут кто-то объявил:

— Потапов тост скажет!

Все зашумели.

Ласкового вида усач, лежавший в кресле, оставил банку со шпротами и подсел к столу.

Рукавицын оживился, крикнул мне:

— Это герой, Евгений Семенович. Ловит пауков для моего препарата. Один укус паучка лошадь валит, а Потапов — ничего, не боится.

— Заговоренный! — любовно объяснил артист.

Вокруг утихли. Высоким, женским, странно монотонным голосом Потапов произнес:

— Чего хотят твои противники, Рукавицын? Какое имеют низкое намерение? Раздавить тебя своим дутым динозавровым авторитетом? Похоронить в лице твоем наше дремучее, лаптежное, вековое знахарство?.. Изойдут и надорвутся!

— Былина, а? — громко и восхищенно шепнул мне артист. — Где такое услышишь?

— Этот квадратный Кощей, но Кощей смертный, — глубокомысленно произнес Потапов, — воет и ревет об антисанитарии и опасном гниении. — Потапов засмеялся и вдруг заговорил стихами:

Мне показалось, что я схожу с ума.

— Это про кого? — растерянно спросила старуха, интересовавшаяся диетой.