Он смотрел на меня все так же вежливо, спокойно и вдруг улыбнулся.

— А вы не думаете, Евгений Семенович, что поступаете бесчеловечно?

— Что именно бесчеловечно, Мартын Степанович? — спросил я. — Не подчиниться Филиппу Кондратьевичу бесчеловечно? Ослушаться его приказа?

Боярский не позволил себе рассердиться. Он усмехнулся. Произнес почти миролюбиво:

— Знаете, о чем я сейчас думаю? — сказал он. — Я спрашиваю себя: что вы за человек? — Стекла его очков блестели. — Вот я, например... Я официальное лицо. Все, что я делал или делаю, из этого вытекает, мы уже с вами как-то толковали... Но я не максималист, Евгений Семенович! Ничего подобного!.. Ради догмы я бы не лишал утешения ни себя лично, ни близкого мне человека. Ни за что! Уверяю вас. — Он сказал это с каким-то самодовольным чувством превосходства. — Какой же тут принцип? Тут, простите, профессиональный фанатизм, честное слово... Есть всему предел. Вы о нравственности сейчас заговорили, так, если хотите, уж и не знаю, что нравственнее — слабость Филиппа Кондратьевича или ваша, — он снисходительно улыбнулся, — ваша сила...

Я молчал.

Что он знал обо мне, Боярский? Что он о себе самом знал?

Я был гораздо старше и опытнее его.

Старше и опытнее — на целую смерть жены...

Я поднялся.

— Мне пора, — сказал я. — Вы возвращаетесь в суд?

Боярский тоже встал и пошел рядом.

Эпилог

Эпилог

— Слово имеет общественный обвинитель, — объявила судья.

Я медленно поднимаюсь.

На желтом столике разложены передо мной материалы обвинительной речи: статистика смертности от разных случаев неквалифицированного лечения, судебные решения по аналогичным делам о знахарстве, заключения патологоанатома, вскрывавшего жертвы Рукавицына...