Странно, но последние слова Мартына Степановича меня почти рассмешили. Под какую такую ответственность? Разве у Филиппа Кондратьевича есть такая ответственность — давать несуществующее лекарство живому человеку?

Даже у меня не было такой ответственности, хотя в этом вопросе я был гораздо главнее Филиппа Кондратьевича: он распоряжался только судьбой Громова, а мне нужно было распорядиться своей собственной судьбой.

Я молчал.

Выждав, Мартын Степанович спросил безразличным тоном:

— Вы все ампулы сдали следствию? Или кое-что осталось в лаборатории?

— Осталось.

Он произнес еще безразличнее:

— Завтра я подошлю за ними...

— Нет, — сказал я.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал, — я заеду сам.

Очевидно, он решил, что я опасаюсь чужих глаз.

— Нет, — сказал я. — Я никому не дам.

— Почему? — Тон его был еще вполне вежливый.

— Потому что... — У меня вдруг не хватило слов объяснить ему. — Потому что считаю это безнравственным, — сказал я самое простое и легкое.

— Что именно, Евгений Семенович? — спокойно поинтересовался Боярский. — Безнравственно снять камень с души девочки?

— Почему только с ее души? — спросил я. — Давайте снимем камень с души каждого страждущего... Вон их сколько сидит в суде.

Он не повысил голоса:

— Вы прекрасно знаете, что это невозможно.

— Конечно, невозможно, — подтвердил я. — О том я и говорю.